Александр Сегень – Альпийские снега (страница 54)
Но дальше он почему-то стал писать о том, что товарищ Сталин лично звонил, поздравлял, обещал в ближайшее время пригласить к себе на дачу, чтобы отправиться на ловлю немецко-фашистских сирен, которые в данное время получили по мордам и притихли, но, по негласным сведениям разведки, намереваются снова напасть на Москву, чтобы бомбить столицу любимой Родины... В этот миг из лесу и впрямь выскочила сирена, и это оказалась вовсе не дамочка с нижней частью от курицы или индейки, а черная, мерцающая в темноте пиявка, огромная, как тюлень, она набросилась на главного интенданта и громко завопила своим душераздирающим голосом, от которого все внутренности выворачиваются наизнанку...
Павел Иванович проснулся, и оказалось, что он уснул за своим рабочим столом над строчкой письма «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина...». Но теперь тишина отреклась от царствования, а за окном выла сирена воздушной тревоги. Он собрался в нескольких строках закончить письмо, но едва обмакнул стальное перо в чернильницу и поднес его к бумаге, как тяжелейший удар едва не высадил стекла, рука подпрыгнула, и на слове «тишина» взорвалась клякса. Он вскочил, подбежал к венецианскому окну и сквозь косые кресты увидел, как по Спасской башне барабанят куски вырванной земли и грязного снега. По небу взволнованно бегали лучи прожекторов. В следующий миг в глубине Кремля раздались еще два взрыва, но уже не такие тяжеленные.
Хорошо, что Палосич вчера не приезжал, мелькнула мысль. Почему-то о своей безопасности не думалось, хотя человек благоразумный должен был бы поторопиться в бомбоубежище, обустроенное глубоко в подвале здания. Сирена продолжала нудно завывать, в ее нытье вплелись звуки пожарных машин, но следом за тремя взрывами не последовали другие, хотя прошло уже пять, десять, пятнадцать минут. Наверное, отогнали проклятое люфтваффе.
Постояв еще минут пять, Драчёв глянул на часы, они показывали половину второго, он сел за стол и задумался, как закончить письмо. Писать о случившемся? А надо так и закончить: «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина...» Весьма поэтично. К тому же сирена перестала надрывать душу, и тишина снова воцарилась. С чистой совестью он дописал: «С тем остаюсь ваш навеки любящий муж и отец — главный интендант РККА генерал-майор Павел Драчёв».
На следующий день удалось узнать, что по Кремлю ударили три бомбы, одна полуторатонная между Спасской и Набатной башнями, две пятисоткилограммовые: одна — около Архангельского собора, другая — напротив здания Управления коменданта Московского Кремля. Фасады зданий отделались легкими пробоинами, а люди — столь же легкими ранениями.
Однако через несколько дней просочилась другая информация, отнюдь не такая успокоительная. Полуторатонная бомба все же убила восьмерых бойцов полка специального назначения, укрывшихся в какой-то щели, а еще четверо потом скончались от тяжелых ран. Всего же раненых и контуженых оказалось более тридцати человек.
Вот вам и блаженная тишина!..
Глава двадцать третья
Интендант и повар
С фронтов перестали приходить победные реляции. Начиная с 11 марта Палосич каждый день привозил с Ближней дачи хозяина, а увозил после полуночи, и только тогда можно было отправиться домой, немного погутарить с Арбузовым и лечь спать на пять-шесть часов. Словечко «погутарить» вместо «побеседовать» закрепилось еще со времен чтения «Тихого Дона». Драчёв пытался его вытравить как специфически диалектное, но уходило оно с неохотой.
За пару недель Павел Иванович раздобыл для своего товарища хороший немецкий протез Пфистера, которые закупались еще в 1940 году для инвалидов Финской войны, с пружинами из каучука цилиндрической формы.
— В инструкции говорится, что с помощью данного механизма походка становится эластичной, бесшумной и менее утомительной, чем при использовании других аппаратов, — хвастался главный интендант. — Принимай в разработку. Со своими обязанностями шеф-повара ты мгновенно освоился, поручаю столь же быстро освоить данный агрегат.
Василий Артамонович и впрямь оказался прирожденным шеф-поваром, в столовой ГИУ блюда, по-прежнему немудреные и скудные, обрели некий шарм, в них добавлялись невесть как добываемые приправы, простая свекла превращалась в свекольную розу, картошка — в запеканку кокотт по-французски, а квашеная капуста — в шукрут по-эльзасски, хоть и без полагающихся для данного рецепта свиных копченостей.
Драчёв мечтал как-нибудь посидеть и побеседовать с ним, но дел навалилось столько, что успевали перемолвиться несколькими словами за завтраком и за ночным чаем, после которого разбредались по своим комнатам и валились спать.
— А так хочется погутарить подольше, — сказал как-то Павел Иванович.
— Ты прямо как казак из «Тихого Дона»: погутарить, — усмехнулся Василий Артамонович.
— Да уж, прицепилось слово, — пожал плечами Драчёв. — Жена даже издевалась. «Ты, — говорит, — еще начни говорить “кубыть” и “хучь зараз”». Это, конечно, не прилипло, а вот «погутарить» мне до сих пор кажется чем-то родным и сокровенным. Сам не знаю почему.
В коротких беседах они успевали сообщить друг другу скудные подробности жизни с тех пор, как вернулись из Франции, и до нынешних времен.
Однажды утром Павел Иванович запел то, что по утрам пели очень многие советские люди:
— Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река...
И Арбузов стал вспоминать:
— Помню, как появление этой песни вдруг оживило мою жизнь. После ухода от меня жены и сына я много лет считал себя угасшим человеком, ненужно доживающим свой век. И вдруг по радио стали часто передавать эту песню. И я взбодрился. Жизнь продолжается, люди строят новую страну. Кто-то имея семью, любимую женщину, а многие, как я, в одиночестве. Но одиночества нет, кругом люди, и надо все свое время посвящать им. Служить им по мере своих сил и талантов.
— Простая и святая истина! — поддержал его Драчёв. — Вечерком сегодня, если получится, посидим подольше, погутарим. Побеседуем.
И как раз выдался редкий день в конце марта, когда и впрямь Палосич не привез в Кремль главного человека Страны Советов, удалось пораньше освободиться, не за полночь, а часиков в восемь вечера. Пили чай с сухарями и баранками, и Павел Иванович, одетый в уютный монгольский халат дээл, предавался воспоминаниям:
— Это в тридцать третьем году было. Фильм «Встречный». После него вся страна запела «Нас утро встречает прохладой...». Пожалуй, эта песня могла стать гимном молодой страны. Скажем так: «Интернационал» — официальный гимн, а песня из «Встречного» — неофициальный.
— Да, собственно говоря, так и было, — кивнул Василий Артамонович.
— Это сейчас имя Шостаковича известно каждому, — продолжал главный интендант. — Недавно в Куйбышеве прошла премьера его новой симфонии номер семь... Да мы вместе с тобой ее недавно же слушали по радио. «Ленинградская».
Радио вернулось в домашний быт Павла Ивановича после назначения главным интендантом. Отныне он тоже относился к категории «высшее руководство страны», и ему по квитанции выдали со склада в целости и сохранности его СВД-9 — супергетеродин всеволновый с динамиком, выпущенный Александровским радиозаводом ровно два года назад и подаренный Павлу Ивановичу коллегами на сорокачетырехлетие. Вечная выдумщица Ната расшифровала аббревиатуру СВД — семейство великого Драчёва. Тогда почему девять? Четверо уже есть, а там добавятся зятья и внуки. Два зятя и три внука, что ли? Неважно, отстаньте!
Вновь накатила волна воспоминаний, он отчетливо услышал звонкие голоса дочерей, увидел блеск их глаз и глаз жены. Запнулся, проглотил тоску и продолжил про Шостаковича:
— Но настоящая всесоюзная слава к нему пришла именно в тридцать третьем, когда он сочинил эту летучую музыку «Нас утро встречает прохладой...».
— На стихи Бориса Корнилова. Куда-то этот поэт подевался. Говорят, его при Ежове расстреляли.
— К сожалению, да. Поэт был очень сильный. Но не выдержал славы. Как раз после песни из «Встречного». Все кому не лень хотели с ним выпить, а парню еще тридцати не исполнилось. Слетел с катушек. В пьяном виде подражал пьяному Есенину, орал, что не даст раскулачивать крестьян, грозился поднять кулацкое восстание...
— Правда? Не знал.
— Ну и в тридцать лет попал в ежовые рукавицы. Жаль парня. Какие бы он сейчас стихи о войне написал! — Драчёв вздохнул и перекинул мостик с трагического на смешное: — А еще тогда же всюду у нас в Новосибирске тарзаны заулюлюкали.
— Это не только в Новосибирске, но и у нас расцвело буйным цветом, — усмехнулся шеф-повар. — Я тогда в Ленинграде жил. Работал в рабочей столовой. Бывало, идешь вечером с работы, и хочется спросить себя, где ты, в городе на Неве или попал в джунгли. Повсюду понавешали тарзанок и на них раскачиваются. И улюлюкают. У некоторых очень похоже получалось, как в фильме. Точь-в-точь. И знаешь, почему-то меня тогда это так веселило, что мое заледенелое горе стало потихоньку оттаивать. Я снова стал улыбаться, радоваться жизни. А потом даже засматриваться на женщин и девушек.
— Жизнь, как ни крути, берет свое, — поддержал друга Павел Иванович. — Иначе бы каждое горе вышибало людей из строя сотнями. И даже тысячами.
— Сотнями тысяч, а то и миллионами, — поправил Василий Артамонович. — Ведь сколько его, горя-то!