Александр Сегень – Альпийские снега (страница 36)
— Вода! Воды-ы-ы! Водич-ч-чка! Чистейшая ключевая!
И — бежать с ведрами, которые потом тащить вверх по лестнице на второй этаж. Четыре ведра в день на все про все — и помыться, и суп сварить, и чай, и посуду помыть, и постирушки... Никаких вам унитазов, все удобства, а точнее, неудобства — во дворе дома, летом еще хорошо, а зимой, да на сибирском морозце — эх, как бодрит! Да еще почти всегда очередь, в доме-то сорок восемь квартир, в каждой от трех до десяти жильцов, а все сооружение из пяти деревянных кабинок, тесно прижавшихся друг к дружке боками. И вонь стоит невообразимая. Правда, через год изобретательный Павел Иванович придумал отличный способ — весь пепел из печек приносить в кабинки и этим пеплом сыпать после себя в очко. В итоге уже не вонь, а лишь легкий запашок.
Короче, ужас! Тем не менее Мария часто повторяет, что в Новосибирске была счастлива, как никогда в жизни. Смешно устроен русский человек. Хотя, с другой стороны, почему бы и не чувствовать себя счастливым? Молодость, крепкое сибирское здоровье, любовь между женой и мужем такая же крепкая, иногда ссорятся, но больше часа дуться друг на друга не в состоянии, иначе кажется, мир на глазах разрушается. Дочка миленькая растет, а через четыре дня после встречи этого 1926 года вторая родилась. Такая же хорошенькая и тоже не в мать, кареглазую брюнетку, а в отца — светловолосая и ясноглазая. Ждали мальчика, даже имя подготовили — Гелий, а пришлось это имя подарить девочке, назвали малышку Гелия.
Откуда, спрашивается, такое странное имя? Вполне объяснимо. К середине двадцатых годов зародилась идея советского дирижаблестроения. И для гражданских целей, и для военных. Лашевич, как и предсказывала мудрая Мария, слетел с должности, даже не дождавшись, когда предложенные им самим два варианта нового названия города не получили ничьих голосов, кроме его собственного и его родни. Именем Лашевича успели назвать только теплоход, дореволюционный «Богатырь». Впрочем, Михаил Михайлович пошел в гору. После смерти Фрунзе новым наркомом военмора стал Ворошилов, и он привлек его к себе в Москву, назначив своим заместителем. А в бывший Ново-Николаевск, ставший Новосибирском, командовать округом назначили бывшего полковника императорской армии, бравого офицера Николая Николаевича Петина. В 1923 году он полгода возглавлял СибВО и вот вернулся. Петин являлся горячим сторонником коренных реформ в РККА, в частности, пылал мечтой о создании флота дирижаблей и первым делом поручил своему заместителю по хозяйственным делам искать необходимые материалы.
Павел Иванович заразился идеей сибирского воздухоплавания, быстро изучил вопрос, занялся поиском материалов, выдвинул предложение: вместо промасленной или лакированной ткани использовать прорезиненную, а главное, узнал, что вместо огнеопасного водорода некоторые ученые предлагают использовать менее воспламеняющийся гелий. Слово ему дико понравилось, ведь происходило оно от греческого «гелиос», что означает «солнце». И, как ни странно, зачастую противоречивая Мария сразу одобрила такое имя:
— Конечно, красиво. Гелий, Гелечка, солнышко.
А когда родилась девочка, сказала:
— Не будем ждать мальчика, ему другое имя подберем, а эта пусть будет Гелечка, солнышко.
А малышка, в отличие от Надюши, и впрямь оказалась круглолицая, точь-в-точь солнце, как его изображают в сборниках сказок.
— Ну, мать, — сказал Павел, — теперь мы дважды орденоносцы по производству девочек.
— Да, отец, придется нам отныне стать солидными.
С этого времени они и стали называть друг друга «мать» и «отец».
И вот накануне 1942 года Павел Иванович с тоской рассматривал фотографию уже далекого 1926-го, где они отец и мать, а точнее, с большой буквы — Отец и Мать: обрели солидность, лица сгладились, щеки уже не проваливаются, как в голодное время, под глазами исчезли темные круги. Вполне себе такие благополучные граждане молодой Советской республики. Вчера ходили смотреть всюду пропагандируемый новый шедевр Эйзенштейна, вышедший к двадцатилетию революции 1905 года. Впечатление картина произвела сильное, но Павел Иванович немало прочел про события на броненосце «Потёмкин» и возмущался чудовищным искажением фактов.
— Но ведь это искусство, оно допускает исторические неточности, — спорила Мать.
— Неточности, но не наглое вранье! — негодовал Отец. Он теперь приосанился, стал говорить неспешно и эдаким баском — для солидности. — Я читал в газетах, что и Сталин этого не одобряет.
К личности генерального секретаря партии у них в семье уже сложилось уважительное отношение. А Троцкий, которого еще недавно все считали едва ли не вторым Лениным, все больше отходил на задний план. Даже на похороны Владимира Ильича не соизволил приехать, он, видите ли, отдыхал на югах и не мог прервать заслуженный отпуск.
— Ну, с мнением Сталина нельзя не считаться, — соглашается Мать.
На фотографии у нее лицо строгое, хотя еще минуту назад она смеялась над шуточками фотографа со смешной фамилией Товстоух в ателье на Красном проспекте, дом 28. «Ввиду оборудования специальными аппаратами моей фотографии, дающими возможность производить быстромоментальные детские снимки с самых неспокойных детей, и получения заграничных материалов из первых рук цены понижены: 1 дюжина миниатюр 1 р. 20 к.»
— Щоб я зробыв дурными карточки Драчёвых! Да воны мени дупу надерут чесноком... А вот був у мене в Полтаве друг по фамилии Драченко, вин так и робыв, колы щось не так. Чи не ваш родыч?
— Даже не однофамилец, — смешно ответил Отец.
— А я слыхал, у Сталина секлетар тоже Товстоух, як и я. Вы человек военный, знаете, так чи не так?
— Почти так, — усмехнулся Павел Иванович, — фамилия секретаря у Сталина — Товстуха.
— Ось воно як... Замрите, зараз вылетит...
— Птичка?
— Не просто птичка, целый гусак вылетит!
И на фотографии у Павла Ивановича лицо недоверчивое: как же, как же, гусак, ври, да не завирайся!
До чего же хочется сейчас оказаться не в Москве, а в том летнем Новосибирске, когда они фотографировались у мастера Товстоуха из Полтавы! Какой счастливый день! Так и хочется прикоснуться губами к родному лицу Маруси, но это уже непозволительная сентиментальность. Отставить, товарищ генерал-майор! Верните фотографию на полку. Вот так. Займитесь, в конце концов, делом.
Глава пятнадцатая
Пора наступать!
Все реже над Москвой завывала сирена, все короче становились тревожные ожидания бомбардировок, уже не часами, а минутами — по двадцать минут, по десять. Контрнаступление под Москвой продолжалось, враг медленно, но отступал. 2 января наши отбили Малоярославец, а от Волоколамска пошли в наступление на Ржев, важный стратегический пункт, железнодорожный узел, началась Ржевско-Вяземская наступательная операция Калининского фронта под командованием Конева и Западного под командованием Жукова.
В Москве ударили морозы, в ночь на 2 января дошло до минус тридцати двух градусов, потом навалилось потепление, и к 7 января стало уже всего минус два. Для гипертоников, к коим генерал-майор Драчёв мог себя уже вполне причислять, просто беда.
Медсестра с декабря перестала к нему ходить, но тонометр оставила, и он сам научился измерять давление. В этом жутком броске от морозов к оттепели первой недели нового года показатели зашкаливали, верхнее не опускалось ниже ста восьмидесяти, нижнее — ниже ста десяти. Оставаясь один на один с собой, Павел Иванович спешил во весь рот улыбаться, чтобы проверить, не замер ли он на краю гипертонического криза или того хуже — инсульта, что в русском просторечии называется обидным словом «кондрашка». Даже перед зеркалом становился, чтобы широко улыбнуться. И сам себя обзывал:
— Как дурак, ей-богу! Стоит и лыбится.
Шел к венецианскому окну и спрашивал у Василия Блаженного, а заодно у Минина и Пожарского: «Продержимся?»
В ушах постоянно стоял звон, как бывает в жаркий день где-нибудь на юге у моря, когда неумолкаемо звенят цикады. Щеки становились то горячими, то холодными. Но он никому не сообщал о зловещих симптомах, потому что работы по-прежнему немерено, домой ночевать ходил раз в неделю, да и то лишь чтобы сменить обстановку. Возвращаясь в свой кабинет на Красной площади, первым делом — к окну, посмотреть на Василия Блаженного и Минина с Пожарским.
Пятого января Хрулёв позвонил и приказал через три часа явиться на Кирова, пропуск выписан. Пользуясь случаем и выполняя рекомендации врачей, Павел Иванович отправился пешочком, устроил себе получасовую прогулку по зимней Москве.
В доме 37 на улице Кирова, в прошлом Мясницкой, в усадьбе купца Докучаева располагался старинный особняк, выстроенный после пожара 1812 года Осипом Бове в стиле ампир. Во второй половине прошлого века особняком владел текстильный фабрикант и книгоиздатель Солдатенков, и здание славилось как культурный центр того времени. Сюда часто приходили на историко-литературные сборища Ключевский и Соловьёв, Чехов и Аксаков. Здесь, еще до Третьякова, Солдатенков начал собирать галерею живописи и икон, свою библиотеку. Именно сюда, как в засекреченный объект, после начала бомбардировок столицы переместился Государственный комитет обороны с отдельным кабинетом Сталина, выходившим в просторный зал заседаний. Ничем не примечательное зданьице о восьми окнах, выходящих на улицу, зато входишь во двор, а там — главное здание усадьбы, ионический шестиколонный портик, роскошный парадный вестибюль.