Александр Сегень – Альпийские снега (страница 20)

— Конечно, айда! — подхватила Катя. — Ведь и собирались же.

И все весело ускорили шаг в сторону песчаного пляжа на берегу Иртыша, но Маруся вдруг остановилась:

— Стойте, самоделы!

— Что такое?

— Давайте так: вы идите купаться и на лодках, а мы с комбатом Драчёвым хотим завтра в театр. Пойдем в кассу. Купим билеты и найдем вас там, на реке. Вы же на «Фигаро» не собираетесь? Или, если кто хочет, мы купим билетик.

— Я с вами, — нерешительно произнес Роман.

— Здрасьте! Это же хлам, плесень! — решительно отрезала его Маруся.

— Ну, вообще-то хлам, — огорчился самодел Вержбицкий и первым зашагал дальше в сторону Иртыша.

А Мария Буранова и Павел Драчёв отправились назад, на Базарную площадь. Оставшись наедине со своей иркутяночкой, он малость взгрустнул — не с кем теперь спорить, некого одолевать в дебатах и тем самым проявлять себя. Но, однако, до чего же хорошо вдвоем!

— Хорошо без них, — словно прочла его мысли Маруся. — Честно говоря, поднадоели мои самоделы. Особенно Ромка. Из кожи вон лезет, лишь бы доказать, что он не такой, как все.

А Павел вдруг онемел. Почему-то не знал, что сказать. Минут пять шли вообще молча. То, что он увидел ее впервые, когда в авангарде вступил в Иркутск, приготавливалось на потом: она еще подумает, что он врет. Но в любви даже интендант становится нерасчетливым.

— А ты знаешь, это не первая наша встреча, — само собой вырвалось из него.

— В каком смысле? — спросила она.

— Я уже видел тебя однажды.

— Вот только не надо этого: «Мы где-то встречались».

— Я правду говорю. Когда моя тридцатая дивизия в авангарде пятой армии входила в Иркутск.

— И?

— Ты стояла около своей гимназии. И вместе со всеми махала нам. Ты ведь училась в Первой женской Хаминова?

— Училась. И ты что, меня запомнил?

— Запомнил. Ты была в шапочке, и на ее опушке снег сверкал, как жемчуга.

— Да, у меня есть шапочка с опушкой из овчинки, — улыбнулась она. — И сейчас мне кажется, что тебя я тоже видела. Твои веселые глаза. Разве так бывает?

— Как видишь.

На мосту через Омь они остановились и, опершись о перила, смотрели, как течет река. Потом повернулись лицом друг к другу и замерли.

— Учти, — сказала она, — сегодня мы еще не будем целоваться.

— А когда?

— Не скоро. Я во многом девушка старых правил.

Она была чуть выше его, но за счет каблучков.

— У тебя какой рост? — спросил он.

— Метр шестьдесят семь. А у тебя?

— Метр шестьдесят девять.

— Ладно, идем, а то там все билеты раскупят.

Они продолжили путь, спрашивая друг друга о том о сём.

— А ты чего из еды больше всего любишь? — спросила она.

— Пельмени. Сто лет их не ел.

— Ладно, первое, что я тебе приготовлю, будут пельмени. Я их так готовлю, что попробуешь и упадешь. Только с тебя мука, мясо и все остальное.

— Обеспечу, — пообещал он, и тотчас до него дошло: она сказала ему про пельмени, а на самом деле — что они и впредь будут вместе! Ему еще сильнее захотелось обнять ее и осыпать лицо поцелуями. Но сдержался. — А ты что больше всего любишь?

— Мороженое. Особенно с викторией.

— В смысле с клубникой?

— Ну да, у нас в Иркутске клубнику викторией называют. Только где взять в наше время мороженое с викторией? Как думаешь, нехватка долго еще будет?

— Думаю, мы ее скоро одолеем. Скольких врагов победили, уму непостижимо. И нехватку победим. Когда мы взяли Омск, здесь такой тиф свирепствовал. А теперь редкие случаи.

— А ты командир чего? Комбат — это командир батареи? Артиллерист?

— Комбат — это и впрямь командир батареи в артиллерии. Но я в пехоте, командир батальона. Соответствует старому званию майора. А служу в интендантском ведомстве.

— Интендант?! — удивилась Маруся.

— Да, а что такого? Между прочим, Суворов тоже три года служил интендантом.

— А я что? Очень даже и хорошо. В таком случае тебе легче раздобыть исходные продукты для пельменей.

— Я раздобуду, но не потому, что интендант. Многие ошибочно считают, что все интенданты не чисты на руку. Есть, конечно, и несознательные личности, но в Красной армии большинство — честные люди. Как бы то ни было, все для пельменей и мороженое с викторией раздобыть обещаю. Дай только срок. Небось в прежние времена много мороженого кушала?

— С чего ты взял?

— Родители, поди, зажиточные?

— Да почему же?

— Раз в Первой женской гимназии обучалась.

— Хочешь, секрет открою? У меня отец дворник, а мать прачка.

— Не может быть! А сама такая холеная.

— Вон у меня и жемчужина стеклянная, сама покрасила и нацепила на цепочку фальшивого золота. Мать и отец всю жизнь тяжело вкалывают. А за гимназию они только в первый год платили. Потом меня на льготу поставили. Хорошо училась. Лучше всех. Ей-богу, не хвастаюсь.

— Да я верю, верю.

— Попечители мою учебу со второго до последнего класса оплачивали.

— Небось на французском как на родном шпаришь?

— Не то чтобы шпарю, но говорить могу. Спроси что-нибудь.

— Как будет «шмель»? — спросил Павел, поскольку мимо как раз прогудел мохнатый пчелиный родственник.

— Ох ты... — задумалась Маруся. — Даже не стану врать, что не помню. Просто не знаю. Как-то мы шмелей не изучали.

— А я знаю. Бурдон.

— Ого. Ты тоже гимназию окончил?

— Увы, только церковно-приходскую. Но пять классов. Не три.

— Кстати, ты откуда родом?

— Из Пермской губернии. Город Оса.

— Оса? — засмеялась Маруся. — Так вот почему ты знаешь, как «шмель» по-французски. Изучил всю осиную родню?