Александр Сегень – Альпийские снега (страница 19)

— Нет, не ждите, — голосом, не терпящим возражений, произнес генерал-майор. — Не приедет. Потому что Москву не сдадут.

— Ну, вообще-то я тоже так думаю, — опечалился полковник. — Иначе это может сильно сказаться на всеобщем моральном состоянии. Москву нельзя сдавать... А зато Большой театр теперь у нас! — хлопнул он весело ладонью по столику. — Раньше мы к вам ездили «Травиату» слушать, «Кармен» всякую, теперь вы, москвичи, извольте к нам ездить. А мы в ближайший год вам их не отдадим.

— Они где разместились?

— На месте бывшего кафедрального собора, во Дворце культуры имени Куйбышева. Здание, хочу уверить, не меньше по размерам, чем сама громадина Большого в Москве. А главное — новое, мышами не пропахло, в тридцать восьмом отгрохали. Козловский и Лемешев останутся довольны. Постойте, вы говорите, Сталин не приедет. А как же его машины? И ЗИС, и «бьюик», и «кадиллак» доставлены к нам. А?

— А «паккард» в Москве остается. Покуда «паккард» в Москве, то и Сталин в Москве, — мгновенно возразил Повелеваныч.

— Вас, товарищ генерал-майор, не подковырнешь.

— Как черепаху.

— А Малый театр не знаете куда эвакуировали?

— Знаю. В Челябинск.

В бывшей Самаре его встретила ясная погодка. Огромное семиэтажное здание по адресу улица Куйбышева, дом 145 было отведено для большинства эвакуировавшихся управлений Наркомата обороны, в том числе и для ГИУ, занимавшего почти весь шестой этаж вместе с финансовым управлением и фондовым отделом НКО.

Встречавший Драчёва Белоусов вид имел обиженный.

— Долго ли нам тут? — был один из первых его вопросов.

Павел Иванович в ответ лишь вознес глаза к потолку.

— Понятно, — усмехнулся начальник по продовольствию. — Вот беда... — Он нахмурился. — Вчера Волоколамск...

— Позавчера Руза, — добавил Драчёв. — Можайск и Тверь уже давно под немцами. Ладно. Отвоюем. Монгольское ханство далеко отсюда?

— В смысле посольство? На Красноармейской. Можем туда не ездить. Я вчера там побывал. Эшелон выехал из Монголии, не обманули. Будем ждать. Дня через три доставят.

— Отлично. У монголов честное слово не сдержать — лучше повеситься. У них поговорка: «Монгольское да звучит как клятва».

— Я так понимаю, вы в свое время хорошее о себе оставили впечатление. Долго там работали?

— Три года. Лично общался не раз с Чойбалсаном.

— И по-монгольски говорите?

— Орос улс урт наслаарай! — тотчас отозвался генерал-майор.

— Звучит зловеще. Это что?

— Да здравствует Россия!

— Тогда не зловеще.

— Для врагов — зловеще. Не знаете, что сегодня Большой театр дает?

— Как ни странно, знаю. «Севильского цирюльника».

— Это хороший знак! — обрадовался Павел Иванович.

Почему он решил, что знак хороший, понятно. Первый спектакль, который они с Марусей смотрели в Омске на второй день знакомства, про Фигаро, и сейчас, после долгой разлуки, опять этот веселый персонаж.

— Ну да, — улыбнулся Белоусов, — Фигаро здесь, Фигаро там, это прямо про вас, Павел Иваныч.

— Сейчас это про всех нас. Всем приходится быть Фигарами.

Тогда в Омске, гуляя с Марусей и ее друзьями, они продолжали спорить о том, надо ли оставлять дореволюционное искусство или оно хлам, плесень, мешает развиваться. Роман наизусть цитировал «Пощечину общественному вкусу»:

— Нет, граждане самоделы, все четко. Вот послушайте: «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Сбросить Пушкина, Достоевского и Толстого с парохода современности! Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней».

— Я тоже это читал, — сказал Драчёв. — Даже восхищался. И все-таки это дерзкий, но детский лепет. Кто забудет первую любовь, не поймет, чем от нее отличается последняя. И к тому же многие всю жизнь живут с первой любовью и счастливы, что не познали других. Например, мой отец, Иван Дмитриевич, и мать, Мария Павловна, как встретились, так и живут вместе, и любят друг друга.

— Это удивительно... — промолвила Маруся.

— А по-моему, такое часто случается, ничего удивительного, — возразил бойкий комбат.

— Я про другое, — сказала она. — Если у тебя отец Иван, значит, ты Павел Иванович, а у меня отец тоже Павел Иванович. Я — Мария Павловна, а у тебя мать Мария Павловна. Надо же, какие совпадения.

— А я считаю, что все эти отчества тоже пережиток прошлого, — рассердился Роман, но становилось очевидно, что его ария ухажера уже спета. — В передовых странах Европы и в Америке люди не носят отчества. Только имя и фамилия. Пора и нам перестать. Иной раз и не запомнишь, какое у него имя-отчество — Герасим Емпифидорович или Григорий Емпидикоколович.

— Емпидикоколович! — рассмеялась Лиза.

— А почему это они передовые? — возразил Драчёв. — Кто сейчас во главе мировой революции? Мы, жители новой России. Стало быть, мы и есть самые передовые.

— Точно! — согласилась Маруся, и Драчёв смекнул, что Роман давно осточертел ей со своими завиральными идеями.

— А по-моему, нам следует избавиться от отчеств, а имена и фамилии сократить до предела, — продолжал тянуть свою спетую арию проигравший ухажер. — Я хочу быть не Роман Вержбицкий, а Ром Вер. Допустим, не Мария Буранова, а Мара Бур. Коротко, как выстрел.

— Не хочу быть Марабурой, хочу оставаться Марией Павловной Бурановой.

Тут Павла кольнуло: захочет ли она поменять Буранову на Драчёву? Но тотчас Маруся успокоила:

— А выйду замуж, возьму фамилию мужа. Традиция есть традиция.

— Так смысл всей нашей революции в том, чтобы разбивать традиции! — воскликнул Роман.

— И я хочу оставаться Екатериной Гусевой, а не какой-то там Ека Гусь, — заявила Катя.

— Екагусь! — засмеялся Сергей.

— А тебя если сократить, ты вообще будешь Серсер, — усмехнулась Лиза.

— Он что, Серов? — спросил Драчёв.

— Сербовеликов, — ответил Сергей.

— Куда лучше, чем просто Сер, — сказал Павел. — Я тоже не хочу быть Пав Драч.

— Драч это что? Драчушкин? — ехидно спросил Ром Вер.

— Нет, — гордо ответил комбат. — Драч это Драчёв. Который не боится идти в драку. — И добавил: — За правое дело.

— А ты и вправду драчун, — сказала Маруся. — А все эти дурацкие сокращения... Получается какой-то дыр бул щир убещур.

— Заскоки поэта Кручёных, — выказал знание Драчёв.

— Я гляжу, мы знакомы с поэзией, — подбодрила его Маруся.

Так, болтая о старом и новом, они дошли до особняка купца Батюшкина. Роскошное строение сильно пострадало от взрыва, и до сих пор шли работы по его восстановлению.

— Резиденция Колчака, — объявил Виктор. — Видите ремонтные работы? Это на него покушение было. Но повезло, гаду, находился в другом помещении.

— Когда мы взяли Омск, мой отряд первым подошел к этому дому Колчака, — не сдержал хвастовства Драчёв.

— Ого! Да ты у нас герой Гражданской войны! — восхитился Сергей.

— Я тоже воевал, — обиженно произнес Роман.

— Воевал он... — фыркнула Маруся.

— Да, воевал, — встал в позу Ром Вер. — Омска не брал. Но пороху, знаете, тоже довелось понюхать.

— Ребята, айда на пляж купаться? — предложила Лиза.

— Там и лодочное депо открыли, — добавил Сергей.