Александр Сегень – Альпийские снега (страница 16)
— «За бегство из Москвы». На драповой ленточке.
И снова недолгий злой смех.
— А еще говорят, кто в Москве останется, тех газами потравят. Чтоб немцам не доставались.
— Логично.
— Ой, ужас, ужас!
— Несомненно. Зачем же такую ораву слуг Гитлеру оставлять?
Из одной машины кот все-таки убежал, и девочка громко рыдала, а мама ругала ее. Не до котов сейчас, свалил — и черт с ним.
— Ловите его! — кричали пешие беженцы.
— Да куда там! Вёрткий, зараза!
— И все вот ради этого мы страдали! Революция, Гражданская война, голод, тиф, индустриализация...
— Все псу под хвост.
— А кто пес-то?
— Известно кто, Гитлер.
— А может, Сталин?
— Да ни тот ни другой. Жиды! Это они все затеяли.
— Да пропади ты со своими жидами. Жиды ему...
— А ведь только-только жить начали...
— Не дают России вздохнуть, сволочи.
— «Гремя огнем, сверкая блеском стали...» — ехидно пропел кто-то, а другой остроумно подхватил:
— Бежали так, что пяточки сверкали!
— Ежова на вас нет!
У Кировских ворот из магазина мехов вытаскивали последние шубы, в основном мародерствовали женщины.
— Перед немцем щеголять будут.
— В подстилки готовятся.
— Кому — война, а кому — на-на.
— А я видел, в парикмахерской мадамы завивки делали, причесоны всякие.
— Все равно их газами потравят.
— Так им и надо, шлюхам!
На площади Кировские Ворота Рогов свернул вправо, и Павел Иванович вернулся в эмку. На Чистопрудном бульваре стало легче, и довольно быстро вырулили в Большой Харитоньевский переулок. Здесь толпы почти не оказалось, и генерал облегченно выдохнул Пушкиным:
— Народ-то как обозлен, — покачал головой Михаил Иванович.
— Еще бы... — пробормотал в ответ Павел Иванович. — Только я не понимаю, почему такая паника. Немцу до Москвы еще семь верст киселя хлебать. А зарядят дожди, он и вовсе увязнет. Его танки тяжелее наших.
— Отчаялись. То думали, как пришли, так и вытряхнем гадов. Потом, что дальше Минска не пустим. Потом — дальше Киева, Смоленска. А они, мерзавцы, за три с половиной месяца до Можайска добрались.
— А вы, Михаил Иванович, слыхали такую поговорку: «Загнать за Можай»?
— Слыхал, конечно.
— Это когда Минин и Пожарский поляков выгнали, они их от Москвы до Можайска прогнали и дальше. А сейчас фрицы пока еще Можайск не взяли. Так что рано паниковать, братцы.
На Садовом кольце снова возник затор. Здесь два угрюмых потока людей и машин двигались параллельно друг другу, один — в сторону Казанского вокзала, другой — в сторону Курского.
— По садам и по бульварам растекается Москва, — с тяжким вздохом пропел Рогов строчку из жизнерадостной песни братьев Покрасс на стихи Лебедева-Кумача «Москва майская», но теперь ни жизни, ни радости в голосе водителя не звучало ни капли, и генерал нарочно подхватил и пропел так, как песню исполняли обычно — весело и бодро:
— Кипучая, могучая, никем непобедимая. Страна моя, Москва моя, ты самая любимая!
— Да уж... — снова вздохнул водитель.
— Что «да уж»? — укоризненно ответил Драчёв. — Михаил Иванович, вы на себя зря берете роль Михаила Илларионовича и во второй раз отдаете приказ отдать Москву неприятелю. Рановато. Подверглись общей панике? Отставить!
— Есть отставить, — ответил водитель и снова вздохнул, медленно продираясь сквозь скопище людей и машин на другую сторону Садового кольца.
Целый час прошел, покуда ему удалось юркнуть в Старо-Басманную, ныне улицу Карла Маркса.
— Ну, товарищ генерал, на Кырлу-Мырлу выбрались, скоро должны доехать и до Казанского.
Свернув с Карла Маркса в Басманный тупик, ехали еще полчаса, стараясь не задавить кого-нибудь в толпе беженцев, и наконец выбрались к западному фасаду красивейшего московского вокзала, который архитектор Щусев строил много лет, и последний этап строительства закончился только год назад. Теперь здесь царило столпотворение, и, прежде чем лезть в это человеческое месиво, Павел Иванович незаметненько перекрестил себя в том месте, где у православного человека должен висеть нательный крестик.
Через пять часов, окончив все дела и проверив ход эвакуации ГИУ — Главного интендантского управления — из Москвы в запасную столицу, как отныне именовали Самару, она же Куйбышев, генерал-майор Драчёв ехал на своей служебной эмке в обратном направлении. Смеркалось, и теперь потоки беженцев как будто устали, поредели, машина ехала быстрее, чем утром, когда от Красной площади до Казанского вокзала пришлось добираться три с половиной часа вместо обычных двадцати минут. И если утром бегство двигалось в одну сторону, с запада на восток, то теперь оно таковым и оставалось, только справа шла полоса, по которой можно ехать встречно, лишь время от времени останавливаясь, чтобы тебе уступили путь.
— Чего я только не насмотрелся, пока вас ждал, — сказал водитель.
— Воображаю.
— Одну бабу три такие же, как она, схватили, баул у нее отобрали и как принялись рвать: «Надвое ее, надвое!» Только поди ее разорви, по тройке лошадей надо с двух сторон. Что с людьми творится! Будто зря мы двадцать лет воспитывали коммунистическое сознание. А вы как считаете, Павел Иваныч, можно вообще его воспитать?
— Коммунистическое сознание? — Генерал задумался. — Думаю, можно. Но не за двадцать лет. Вон христианское сознание. Веками воспитывали, а так всему человечеству и не привили.
— Притом что Христос, думаю, был не глупее Ленина.
— Не глупее. И даже в жертву Себя принес.
— А что Давыдов говорит?
— Да я с ним там мельком виделся. Но он полон уверенности, что эвакуация мера временная.
— Эх, Павел Иваныч, нет ничего более вечного, чем временное.
— Это вы правы, Михаил Иванович. Казалось бы, глупость человеческая сколько раз высмеяна, изучена и все такое, хочется, чтобы она кончилась, а она вечна.
— Глупость, конечно, вредная вещь, согласен. Но ведь без дураков скучно!
— Это точно, — усмехнувшись, вздохнул Драчёв. — К тому же, не будь дураков, как бы мы знали, кто умный, а кто дурак?
На Кузнецком Мосту уже оказалось совсем спокойно, люди шли по своим делам, никуда не спешили, останавливались около «Окон ТАСС» — так теперь назывались воссозданные с началом войны известные с двадцатых годов «Окна РОСТА». Сегодня здесь красовались картинки Кукрыниксов «Что Гитлер хочет — и что он получит».
— Как считаете, товарищи, получит? — спросил он прохожих.
— Не сомневайтесь, товарищ генерал! — бодро ответил какой-то румяный юноша.
— Не сомневайтесь... — проворчала женщина с серым лицом и поспешила прочь.