Александр Седых – Сын ведьмы (страница 15)

Разрубленный надвое чурбан Алексей не стал больше половинить, решил строгать с краю. Колдовской силой воздел топор над головой, левой рукой развернул чурбан, и лезвие срезало тонкий брусок. При втором ударе, сталь даже не достигла дубового пня. В конце удара, полено само со звоном отскочило в сторону.

Алексей взмахнул топором — следующее тонкое полено отскочило в бок. Ещё несколько точных ударов и пришёл черёд второй половины разрубленной основы. Алексей быстро приноровился к ритму чередования знаков заряда силового поля, даже руку не убирал от обрабатываемой чурки. Топор взлетал и опускался, словно метроном, отсчитывающий ритм игры музыканта.

Алексей играл на ударном инструменте виртуозно. Он, как заведённый механизм, выстукивал чёткий ритм, будто крутил ручку детской шарманки. И темп игры постепенно всё возрастал. Но Алексей уже работал на автомате, ничего не замечая вокруг. Только деревянные чурки звенели под ударами стали, и эхом вторили глухие удары отскакивающих в сторону поленьев.

Руки делали однообразную поточную работу, а мозг освободился для философских раздумий. Алексей обдумывал своё будущее на чужой войне. Кровавая бессмысленная бойня уже не увлекала. Воин никогда не имел садистских наклонностей. И даже когда совсем ещё мальчишкой резал по ночам ножом волков, он действовал по необходимости. Если враг бежал, он не преследовал хищника. Цель — защита станицы, снятые шкуры — лишь боевые трофеи. Крови сын ведьмы не чурался, но чужая смерть не опьяняла. Алексей рассматривал смерть, как необходимую рутинную работу. Такую же, как колка дров для печи. Рубить вражьи головы он мог абсолютно без угрызений совести. А страха мальчишка не ведал вообще, лишь разумной осторожности учил его старый воин. Ещё крёстный отец воспитывал в мальчишке чувство долга. Оно — то и не позволяло бросить гиблое, неправое дело и вернуться в родную станицу. Хотя, может, по — малолетству он чего — то не понимал в большой войне. Из фронтового окопа не видно всей картины великой баталии. Линия фронта растянулась на полконтинента. Кто знает, какие гениальные стратегические замыслы роятся в головах мудрых генералов? Им было не жалко пожертвовать сотней казачьих жизней за продвижение на пяток километров.

Из подобных бессмысленно загубленных сотен жизней ткалось полотно великой войны. Правда, за что идёт Первая мировая война, Алексей совершенно теперь не понимал, впрочем, как и миллионы простых солдат. Вначале говорили, что враг напал на Русскую империю. Но бои сразу развернулись на территории Австрийской империи. Говорили, что идём защищать братьев славян. А где они, те братушки? Село будто вымерло, все жители убежали от войны. Нужна ли местным крестьянам такая защита? Лошадей изымают интенданты, хлеб из амбаров выгребают фуражиры — всё для фронта, всё для победы! Артиллерия рушит дома. Поля и сады заброшены, конница вытаптывает последние пшеничные колоски, а стволы плодовых деревьев идут на укрепления окопов или просто… на дрова.

Алексей всё злее и быстрее размахивал топором. Железное лезвие безжалостно крошило пеньки на остробокие поленья. Гора чурбаков таяла на глазах. Темп взмахов возрос настолько, что, казалось, топорище превратилось в ударную палочку, выбивающую боевой марш на полковом барабане.

Все обозники прекратили работу и, открыв рот, заворожённо следили за игрой виртуоза на чудном ударном инструменте.

— Вот Сын Ведьмы разошёлся, — сжав зубы, недовольно процедил фельдфебель, когда к нему подошёл Семён со свёртком в руках. Зыков нервно кивнул в сторону возмутителя спокойствия. Куча дров скоро закончится, а важному местному начальнику не хотелось быть проигравшим в споре с пришлым казачком. — Семён, может, ты остановишь этого басурманского шайтана. А то вся работа встала. Не ровен час, у поваров каша подгорит, а спрос с меня будет.

— Казак дрова рубит, словно шашкой кочан капусты шинкует! — восторгался вместе со зрителями Семён. Но свою выгоду хитрый еврей находил в любой ситуации: — Зыков, первый каравай горячего хлеба мне отдашь — пробу сниму.

— От пуза накормлю, Семён, только останови шайтана!

— Смотри, Зыков, не пожалей потом, ты сам попросил, — пригрозил пальцем Семён. — Такого работника лишишься.

— Да забирай себе в штаб этого басурмана, — отмахнулся фельдфебель. Мужик уже боялся неуправляемого казака. Видно, не зря слух прошёл, что этот мстительный казачок в одиночку целую роту австрийцев «смясорубил». Только пехотинцы говорили, будто бы то с пулемёта было, хотя такой рубака мог и шашкой «нашинковать». А ещё, выпивший переводчик из штаба тоже брехал за столом, что пленные венгры про двух Чёрных казаков поминали: будто бы те позапрошлой ночью заманили в лес конный разъезд и всех там порешили — поутру лишь всадники без головы по краю болота бродили. Зря тогда не поверил никто пьяным россказням. Ох, вправду, есть умельцы среди казаков лихо шашкой махать!.. Топором тоже!

— Ну, Зыков, тут одной бутылью самогона не обойтись, — набивал цену прожжённый коммерсант.

— А если за спирт? — не пожалел припасённого дефицитного товара фельдфебель. — Чистый, как слеза.

— Ведро! — жадно загорелись еврейские глазки.

— Три литра, — скривившись от абсурдного запроса, понизил ставку Зыков.

— Пять!

— Нет, только пол — литровую бутылку добавлю.

— Добавь хоть пару бутылок, — умело канючил Семён. — Мне же такой бедный магарыч штабс — капитану на стол ставить стыдно будет.

— Да обожрётся твой Хаусхофер с трёх литров, — упёрся прижимистый завхоз.

— Три — это мне, а Ваше благородие из бутылочек, культурно, кушать изволят.

— Дюжину пустых водочных дам, с этикетками. Сургуча у тебя полно. Разбавишь спирт и удачную коммерцию сделаешь, — знал толк в подобных делах фельдфебель.

— Ладно, только в счёт будущих дружеских отношений, — нехотя уступил хитрован. У Семёна уже лежал в кармане нужный листок бумаги. Хаусхофера не пришлось долго уговаривать на перевод «охотника» подальше от хлебного места из обоза. С радостью согласился отослать личного врага в окопную грязь — пусть санитаром по полю ползает, там шальная пуля быстрее казака найдёт. Но, в свете последних событий, сразу отдавать Зыкову бумагу с приказом — не резон, завтра получит.

Довольный выгодной сделкой Семён вразвалочку направился к Алексею. Тот, казалось, спиной увидел гостя, ибо за грохотом ударов никак не мог бы услышать медленную походку.

— Форму принёс? — обернулся Алексей.

— Богатырь, хватит поленья крушить. Обнову лучше примерь.

Алексей отложил топор, взял из рук Семёна перетянутый тонкой бечёвкой бумажный свёрток. Семён залюбовался статной фигурой атлета, не сразу поняв, что его смутило — а ведь казачок — то даже не вспотел!

Развернув бумагу, Алексей скептически осмотрел содержимое и, недовольно фыркнув, вернул Семёну мятую солдатскую фуражку. А вот гимнастёрка пришлась пареньку в пору, и защитный цвет по душе.

— Чего фуражечкой — то брезгуешь? — удивился Семён. — Дармовая ведь вещь.

— По всему видать, война до зимы не окончится. А тряпочная фуражка от осенних дождей не спасёт. Я уж лучше папаху оставлю — «охотникам» и казакам свою форму носить можно.

— Так я на базар снесу? — предложил помощь в реализации товара делец.

— Мне без разницы, — отмахнулся глупый парнишка.

— Я тут ещё твоё месячное денежное довольствие принёс, — Семён полез в карман солдатских галифе.

— Оставь себе, — небрежно отмахнулся мальчишка. Алексей ещё сам ни разу не расплачивался деньгами, с детства он жил, как солдат, на полном вещевом довольствии. Только раньше мальчишку содержал крёстный отец, а теперь на это царь подрядил армейских сатрапов. — Семён, ты обещал книжки про индейцев купить, вот на них и потрать.

— Спасибо за доверие, не обману, — плотоядно улыбнулся коммерсант, прикидывая, на сколько можно «надуть» наивного мальчишку. И чтобы убедить компаньона в своей искренней честности, Семён напоказ перекрестился.

Алексей недоумённо поднял брови:

— А разве ты не еврей? — спросил он прохиндея в лоб.

— Крещённый я, — истово положил крестное знамение на грудь Семён.

— А почему крестик в правом кармане прячешь?

— В бане забыл надеть, — сходу выпалил находчивый парень и… вдруг, округлив глаза, невпопад продолжил: — в прошлую субботу… А ты как про крестик узнал?

— Вижу, — прищурил глаза, словно глубоко заглянув в чужую тёмную душу, странный казак.

— Шайтан! — отшатнулся крещёный еврей, машинально подняв руку, чтобы перекреститься, но в страхе замер. Семён отчётливо осознал: обмануть чёрные глаза не удастся, в зрачках Сына Ведьмы отражалась адская бездна.

— Не тушуйся, друг, — положил ладонь на плечо тайного еврея Алексей. — Я тоже верю в нетрадиционную божественную Силу. Но христианский бог любит все живые души и своей милостью не обделяет даже заблудших.

— Ты точно знаешь? — удивился его твёрдой убеждённости клятвопреступник. Узнай полковой поп о тайных молитвах крещёного еврея — от церкви отлучит. Вся штабная карьера бумажного клерка полетит в пропасть, вернее, в грязный окоп на передовой линии фронта. — Не выдай!

— Бог не выдаст — свинья не съест, — впервые на глазах Семёна рассмеялся мрачный паренёк и подал руку для пожатия.

— Я твой друг навек, — вцепившись в ладонь, клятвенно заверил Семён. Ему сразу запал в душу странный казачок с наивным, каким — то детским, лицом. Вначале Семён, как обычно, хотел нажиться на простаке, но потрёпанный жизнью прирождённый коммерсант научился отлично разбираться в людях. Семёна смущала таящаяся в пареньке внутренняя сила. Не было в казаке страха, не в речах его, ни в поступках. А роящиеся вокруг Ведьмина Сына слухи настораживали. Любопытство Семёна уже зашкаливало, и он отважился спросить напрямую: — Правда, что ты сын ведьмы?