Александр Щипцов – Пуансон (страница 1)
Александр Щипцов
Пуансон
Ух, ты, ах ты, все мы – космонавты!
(Патриотическая песня)
Пролог
Бывают странные, почти машинальные ритуалы, сопровождающие чтение. Порой, перелистывая пожелтевшую страницу, сознание мое уплывает так далеко, что палец, смоченный бездумно о губы, прижимается к строке, оставляя на коже нелепое, смутное пятно. Фиолетовая клякса, отпечаток мимолетной небрежности. Но не эти шалости трогали меня до глубины души. Беспокоили три собеседника – два прозаических вопроса и наглый ответ.
И все же этот внутренний спор, эта бесплодная, изматывающая болтовня в тишине собственного разума имела неожиданное последствие. От внезапного душевного усилия, от внутреннего протеста против этой бессмыслицы, пальцы разжимались сами собой. Тетрадь в потертом черном переплете, верная спутница этих ночных бдений, с глухим стуком падала на пол. И тогда – о, ирония! – наступало долгожданное освобождение. Сон, этот великий миротворец, мягко обволакивал сознание. А наутро, подобрав вырванные накануне в порыве отчаяния листы, я вдруг обнаруживал, что беспорядочные каракули на них обретали утраченную ясность, складываясь в слова, полные нового, неожиданного смысла.
И вот пришло время. Случилось невероятное – осуществилось одно из тех редких, подспудных желаний, что живут в нас годами, почти не надеясь на воплощение. Не просто открылись глаза – нет, они распахнулись, словно ставни в комнате, где долго царил мрак, и ворвавшийся свет резанул по зрачкам острой, почти болезненной радостью. Неужели это и зовется удачей? Слепым подарком судьбы, падающим в ладони тому, кто уже отчаялся его дождаться?
Раз уж появилась наконец эта драгоценная минута передышки, эта пауза в бесконечном монологе существования, стоит, пожалуй, задуматься. О природе самих желаний. Насколько осознанна та сила, что влечет нас к чему-то с необъяснимой настойчивостью? Эта потребность, будто навеянная шепотом самой природы, – данность ли она, вшитая в плоть и дух при рождении, неотъемлемая, как биение сердца? Или же, подобно тени, она растворяется в небытии, едва лишь замолкает это сердце, не оставляя после себя ничего, кроме тишины?
Эпизод 1
И вот она – моя ошибка, проявившая себя во всей своей нелепой красе. Оглядываться по сторонам не имело ни малейшего смысла – от этого знание собственного провала становилось лишь острее.
Через спинку кровати, с поистине церемониальной аккуратностью, был перекинут будничный костюм. Он уже успел побывать в употреблении, и не раз; его ткань хранила отпечаток чужих плеч, чужой жизни. Пришитые кем-то пуговицы и безупречно ровные петельки подкупали своей строгой, почти военной параллельностью. В этом матерчатом обличье таилось нечто загадочное и тревожное – оно жалось, комкалось, казалось одновременно родным и глубоко отталкивающим. Между мной и этим комплексом ткани незримо висела тяжелая дымка неизбежности, нашей вынужденной взаимной необходимости. И какая, в сущности, разница, позволит ли этот унылый фасон исполнить изящный «аттитюд круазе»? Факт оставался неоспоримым: сейчас он для меня не чужой, не враждебный, ровно как и эта кровать, на которой я провел ночь.
Одержимый этой крамольной думой, я медленно потянулся. Пружины под тонким ватным матрацем отозвались протяжным, одиноким скрипом. Свесив ноги, я нащупал тапочки – старые, безвременно павшие в неравном бою с ленью и потерявшие свои задники. Их жалкое состояние вызывало странную, почти отеческую заботу. Облачившись в выданный костюм, я отправился в путь. Размышляя на заданную тему, я, словно вагончик на детской железной дороге, совершил положенный круг почета по длинному и невыразимо узкому коридору, напоминавшему загородный перрон, и наконец прибыл в «депо».
Местом для наших собраний служил «коричневый уголок».
Речь командира, застывшего у иллюминатора, не вызывала ни капли энтузиазма. За ржавой решеткой застеклённого проема тускло мерцала планета Пуансон, а уныние усугублял черно-белый витраж, созданный не художником, а стараниями престарелой, многослойной пыли. Из каждой щели облезшей рамы, казалось, тянуло ледяным дыханием скуки. Впрочем, это впечатление легко рассеивалось, стоило лишь оглядеться.
Вот, например, Зеро. Его тонкая, лишенная кадыка шея венчалась головой, начисто лишенной растительности. Неплотно прилегающие уши, изящный, но явно не европейского склада нос и большие, невинные голубые глаза придавали его облику сказочную, слегка потустороннюю нелепость. По материнской линии он доводился племянником самому командиру, и, казалось, именно его фигура с гордостью завершала генетические выкрутасы аккредитованного здесь, на «пилюле» (так мы между собой называли наш звездолёт), семейства.
Для полноты картины стоит добавить несколько штрихов к портрету старшего поколения. Сутулая, согбенная фигура, узловатые, невероятно длинные руки, едва не достающие до колен, и лицо – будто его наспех, без всякого изящества, вырубили из грубой каменной глыбы. Все это с лихвой выдавало в нем баловня судьбы. Кадастр – таково было его имя – слыл человеком излишней, почти маниакальной пунктуальности, постоянным, как банный лист. Во всем остальном Кадастр, ни дать ни взять, являлся чистой воды посланником и нашим командиром.
Я пристроился на краю дивана, обитого потрескавшимся, как земля в засуху, коричневым дерматином. С первого взгляда и не скажешь, но именно этот разваливающийся предмет мебели, ревностный хранитель округлых вмятин от многочисленных тел, и дал уголку его редкое, нестандартное название. В большинстве подобных мест безраздельно царил красный цвет. Посещали ли такие мероприятия другие посланники? Вопрос повисал в воздухе, оставшись без ответа, либо же тщательно замаскированным. Видите ли, в мире существует простая, но необъяснимая вещь – компас. Его можно крутить, трясти, вертеть, а стрелка и не подумает сдвинуться с места. Ее упрямство не имеет аналогов в природе – даже упрямый осел показался бы рядом с ней несмышленым дилетантом.
Неожиданно командир сурово нахмурил свои редеющие брови, гневно пошевелил складками невысокого лба и резко замолк. Причина этой внезапной тишины оказалась проста и очевидна: в дверном проеме, подобно видению, возникла Ню. Физиология новоприбывшей, лишь отчасти скрытая легкой тканью наспех наброшенного халата, обладала свойством привычно, почти ритуально выводить из равновесия носителей противоположного пола. Энергично вильнув тем, о чем в приличном рассказе не принято упоминать напрямую, девушка изящно заняла свободную вмятину на диване рядом со мной и одарила самовлюбленным, оценивающим взглядом все окружающее пространство, включая выкрашенные синей масляной краской стены, будто и они были частью ее свиты.
Минуту спустя Кадастр, с трудом вернув себе самообладание, возобновил прерванный инструктаж. Однако оттопыренные, словно у сказочного эльфа, уши Зеро уже не принадлежали командиру. Их обладатель, не прекращая ковырять в носу безымянным пальцем, пристально и безраздельно разглядывал коленки медработницы, находя в их простых очертаниях неведомые другим вселенные.
«Господи, – пронеслось в моей голове, – он не может похвастаться богатством ума. Но если богатство – дело наживное, о Судьба, позволь же ему жить долго-долго и счастливо».
Я и сам вскоре отвлекся от пламенной речи командира, погрузившись в глубокую, бесформенную задумчивость. Сквозь ее плотную пелену я наблюдал неторопливую, словно в парке аттракционов забытого курорта, карусель из фирменных костюмов. Они катались на шаркающих по полу ногах, двигаясь по своим невидимым маршрутам. Одни праздно отдыхающие держали руки сложенными за спиной, будто виртуозы-велосипедисты, демонстрирующие безупречное равновесие. Другие, напротив, бодро и бесцельно размахивали рукавами, иногда задевая встречный поток. Но, несмотря на эти столкновения, общая круговерть обходилась без перепалок и ссор, подчиняясь некому внутреннему, не прописанному уставу.
– Пойдем, вон наш стол, – раздался рядом голос, вернувший меня из небытия. Это обратился ко мне молодой человек в одежде пилота. – Ты разве забыл?
Обращение Иона вернуло меня не в мою собственную реальность, а в некую общую. Отчасти он, конечно, был прав: в собственных глазах я – лишь наблюдатель, сторонний свидетель, но в глазах других, увы, я уже стал посланником. Этим простым фактом объяснялось многое, даже та довольно прохладная, отстраненная реакция, что встретила мое появление в «коричневом уголке». Для собравшихся я был своим, и в этой «своей» сущности заключалась вся трагикомедия моего положения.
За столом ни о чем существенном не говорили, да и времени на глубокомысленные беседы отводилось жестко в обрез. Каждый из нас замыкался на чем-то своем, уходя в глубь собственных мыслей. Кто-то думал о предстоящей рискованной ночной посадке, кто-то – о завтрашней вылазке на поверхность загадочной планеты. Возможно, некоторые размышляли о вещах иного, высшего порядка, а кое-кто и вовсе не утруждал себя мыслями, либо же размышлял о фундаментальном неудобстве есть рыбу обычной алюминиевой ложкой.
Сдав посуду в мойку с легким чувством выполненного долга, мы снова собрались у дивана, этого коричневого алтаря наших собраний.