Александр Самойлов – Шепот тени (страница 17)

Дзюнъэй молча приступил к работе, а в его голове звучали слова Такэды. «Можно завоевать землю и потерять народ». Он думал не о победе. Он думал о людях. И это делало его неизмеримо более опасным противником, чем любой кровожадный завоеватель. И неизмеримо более ценной целью, убийство которой было бы не триумфом, а величайшей трагедией.

Глава 7

Давление нарастало, как вода за плотиной. Каждое мудрое слово Такэды, каждый взгляд, полный не воинственной ярости, а спокойной ответственности, каждый смех крестьян, которым он вернул надежду, — всё это давило на Дзюнъэя с невыносимой тяжестью. Он больше не мог это носить в одиночку. Ему нужен был союзник. Или, на худой конец, жилетка, в которую можно было бы выкричаться. У него была только Акари.

Была договоренность о системе знаков. Мелом на определённой, всегда затенённой стене у внешних конюшен, где редко бывали люди, можно было оставить сообщение. Простейший код: три короткие черты — «срочная встреча», одна длинная — «всё хорошо», круг — «опасность, уходи».

Дзюнъэй, притворяясь, что бредёт, ощупывая посохом стену, вывел три короткие черты. Его сердце бешено колотилось. Это был риск. Но риск от бездействия был теперь выше.

Встреча была глубокой ночью в заброшенном кладовом помещении неподалёку от кузницы. Дзюнъэй пришёл первым, слившись с густой тенью под полками, заставленными старыми, проржавевшими инструментами. Воздух пах пылью, металлом и страхом.

Акари появилась бесшумно, как призрак. Её образ торговки был безупречен, но глаза горели в темноте знакомым ему азартным, хищным огнём.

— Ну? — её шёпот был резким, как удар клинка. — Что там? Готов действовать? Выбрал момент?

Дзюнъэй сделал глубокий вдох под своей корзиной.

— Нет. Не готов. — Он помолчал, выбирая слова. — Акари… Тигр. Он не тот, кем его рисуют. Он не мясник. Он… стратег. Мудрый правитель. Его смерть… она погубит эти земли. Вызовет хаос.

Он ждал понимания, хоть капли сомнения. Вместо этого получил ледяную тишину, а затем — взрыв сдавленной ярости.

— Что? — её шёпот стал ядовитым, шипящим. — Ты что, совсем спятил, Дзюн? Повёлся на его сладкие речи? На его маску «мудреца»? Он надел её специально для таких, как ты! Для сентиментальных дурней, которые готовы расплакаться от стишка о луне! Он — цель. Приказ. Всё остальное — слабость!

— Это не слабость! — попытался возразить он, но голос его дрогнул. — Это… реальность. Мы служим клану, да. Но разве наша цель — не защита? Убийство Такэды не защитит никого! Оно всё уничтожит!

— Наша цель — выполнить приказ! — она отрезала, и в её голосе не осталось ничего, кроме холодной стали. — Ты — инструмент. Молоток не спрашивает, зачем ему забивать гвоздь! Твоя философия, твои сомнения… они тебя сожрут. И нас с тобой. Я не позволю этому случиться.

Он услышал лёгкий шелест одежды — она сделала шаг вперёд. В темноте он почувствовал её взгляд на себе, словно прицел.

— Ты либо делаешь свою работу, — прошипела она, — либо я сама отправлю донесение Оябуну. О том, что его инструмент затупился. Засорился ненужными мыслями. И знаешь, что он сделает? Он пришлет точильщика. Или выбросит тебя и возьмёт новый. Ты ведь помнишь, что бывает с браком?

Угроза висела в воздухе, густая и неоспоримая. Он представил себе Мудзюна, получающего такое донесение. Холодный, непроницаемый взгляд. И безжалостное решение.

— Ты выдашь меня? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучало не столько обвинение, сколько горькое изумление.

— Я выдам слабость! — парировала она. — Я сохраню верность долгу. А ты решай, кому ты верен — клану или своему внезапно проснувшемуся «чувству справедливости». У тебя есть три дня. Потом я действую.

Она развернулась и растворилась в темноте так же бесшумно, как и появилась, оставив его одного в затхлой кладовке с грузом его мыслей, который теперь стал ещё тяжелее.

Он стоял, прислонившись лбом к холодной, шероховатой каменной стене. Его тэнгай глухо стукнулся о кладку. Он был в ловушке. С одной стороны — человек, чья смерть казалась ему величайшим преступлением. С другой — единственная семья, которую он знал, и женщина, которая была его партнёром, его другом, а теперь стала тюремщиком и палачом в одном лице.

Из темноты донеслось шуршание. Мышь? Или просто его нервы играли с ним злую шутку? Он с горькой усмешкой представил, как сообщает об этом Такэде. «Господин, моральная дилемма — это, конечно, прекрасно, но у меня тут ещё и мыши…»

Юмор отчаяния был горьким и бесполезным. Он медленно выскользнул из кладовой и побрёл назад, в свою каморку. Путь казался бесконечно длинным. Каждая тень шептала ему о долге. Каждый луч света напоминал о мудрости Такэды. Он был разорван надвое, и с каждой минутой обе половины истекали кровью.

Он лёг на свою твёрдую нарду, уставившись в потолок, который не мог видеть. Три дня. Семьдесят два часа. До конца света.

Три дня, данные Акари, истекали как песок в часах. Каждое утро Дзюнъэй просыпался с камнем на душе, каждую ночь засыпал, так и не найдя решения. Он метался между долгом и совестью, как пленник между двумя стенами своей темницы.

И вот, на исходе второго дня, судьба, словно насмехаясь, подбросила ему шанс. Вызов пришёл от самого советника Макимуры, одного из высших административных чинов замка, известного своей скрупулёзностью и нелюдимостью. Говорили, что у него болит всё: и спина от сидячей работы, и голова от бесконечных отчётов, и душа от всеобщей некомпетентности.

Паж, доставивший вызов, был на удивление почтителен.

— Господин Макимура просит вас о помощи. Его мучают ужасные мигрени. Он слышал о вашем искусстве.

Каморка Макимуры находилась в тихой, деловой части замка, подальше от казарм и кузниц. Воздух здесь пах старыми свитками, сухими чернилами и дорогим ладаном. Сам советник, сухопарый мужчина с лицом, навеки сморщенным от недовольства, сидел за столом, заваленным бумагами. Он даже не взглянул на Дзюнъэя, лишь махнул рукой в сторону циновки.

— Делай что должен. Только не мешай. У меня важные переговоры.

Дзюнъэй молча опустился на колени. Его пальцы нашли знакомые точки на шее и висках. Макимура напрягся, затем с облегчением вздохнул и снова углубился в бумаги.

Вскоре в дверь постучали. Вошёл человек в дорожном плаще, пыльном и потрёпанном. Его лицо было скрыто в тени капюшона, но в его осанке, в манере двигаться — бесшумно и эффективно — Дзюнъэй с первого взгляда узнал своего. Ниндзя. Курьер из другого клана.

— Входи, входи, — буркнул Макимура, не отрываясь от свитка. — Наконец-то. Что с докладом?

Гонец молча протянул небольшой, плотно свернутый цилиндрик из вощёной бумаги. Макимура сломал печать и быстро пробежал глазами текст. Дзюнъэй, работая над его напряжёнными плечами, чувствовал, как мышцы советника под его пальцами то напрягались, то расслаблялись.

— Хм… — прочмокал губами Макимура. — Идиот Уэсуги всё ещё не знает? Прекрасно. Пусть и дальше молится своим богам войны и пьёт сакэ. Его наивность — наш главный козырь.

Ледяная игла вошла в сердце Дзюнъэя. «Не знает»?

— Наши «друзья» из Тенистой Реки на месте? — спросил Макимура, откладывая донесение.

— Так точно, — голос гонца был низким и безличным. — Инструмент в положении. Ожидает сигнала.

— Инструмент… хе-хе, — Макимура довольно хмыкнул. — Хорошее название для этих помойных крыс. Ну что ж, пусть готовятся. Как только Тигр будет мёртв, хаос в Каи обеспечен. Уэсуги однозначно нападет на ослабленного врага, а я… я буду рядом, чтобы подобрать власть, когда мой новый господин окончательно запутается. Война всё спишет. А потом и его самого можно будет… убрать, как помеху.

Он говорил это с такой лёгкостью, с какой обсуждал погоду или поставки риса. Дзюнъэй чувствовал, как его собственные пальцы холодеют. Всё рушилось. Вся миссия, весь его внутренний конфликт, вся вера в то, что клан, пусть и суровый, служит какой-то высшей цели — всё это оказалось ложью. Их использовали. Его использовали. Он был не орудием справедливости, а ножом в руках подлого интригана, который готов был утопить в крови целые провинции ради своей жажды власти.

— Передай своим хозяевам, — продолжал Макимура, — что их оплата ждёт их в условленном месте. И скажи им, чтобы их «инструмент» не колебался. Если он провалится… — советник сделал паузу, и в воздухе повисла невысказанная угроза, — мы найдём кого-то другого. А с неудачниками мы разбираемся сурово. Нам не нужны свидетели.

— Будет исполнено, — безэмоционально ответил гонец.

В этот момент Дзюнъэй, пытаясь совладать с дрожью, сильнее, чем обычно, надавил на больную точку у Макимуры. Тот взвыл от боли и внезапной ярости.

— Ай! Чёрт! Ты что, слепой, что ли?! — выкрикнул он и тут же сам себя поправился, фыркнув: — Ну да, точно, слепой. В прямом и переносном смысле. Вали отсюда! На сегодня хватит! И чтобы я больше твоего вонючего дыхания не чувствовал!

Он швырнул в сторону Дзюнъэя несколько мелких монет. Они звякнули о деревянный пол. Унижение было намеренным и демонстративным.

Дзюнъэй не стал их подбирать. Он молча встал, поклонился и, как мог медленно и неуклюже, покинул комнату. Его разум был пуст, как выпотрошенная рыба. Он шёл по коридору, не видя ничего вокруг, слыша лишь эхо слов предателя: «Инструмент… помойные крысы… хаос в Каи… убрать, как помеху».