Александр Самойлов – Имя тени (страница 6)

Хикари замерла, глядя на него с изумлением.

— Да, — прошептала она. — Это… это именно так. Ты понимаешь самую суть.

Она начала приносить ему книги. Не трактаты по стратегии или истории, а сборники поэзии, альбомы с гравюрами, изображающими птиц, цветы, животных. Они сидели рядом, и она «рассказывала» ему о них с помощью своего языка и выразительной мимики. Он «отвечал» ей, рисуя на песке или на черновике быстрые, точные зарисовки того, что чувствовал.

Он видел, как свет играет на крыльях стрекозы, и показывал ей жест «летать» — быстро махая пальцами, а затем касался своего сердца — «красиво».

Она читала ему стихотворение о луне, и он изображал, как полная луна «катится» по небу плавным движением руки, а потом прикрывал глаза, показывая, как лунный свет «слепит».

Впервые за долгие месяцы он почувствовал не натянутое спокойствие маски, а искреннее, глубокое умиротворение. Рядом с ней не нужно было быть кем-то. Можно было просто быть. И его молчание стало не барьером, а мостом.

Как-то раз она принесла кото. Небольшой, старинный инструмент.

— Это была мамина, — объяснила она. Уселась и провела пальцами по струнам. Тихая, печальная мелодия заполнила тихий уголок сада.

Дзюнъэй слушал, закрыв глаза. И затем, когда музыка стихла, он открыл их и жестами сказал:

«Звук… как вода. Течёт. Один — быстрый, камень в ручье» (он щёлкнул пальцами). «Другой — медленный, глубокий, как река» (он провёл рукой по воздуху плавной волной). «Очень… красиво» (он прижал руку к сердцу).

Хикари смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы.

— Никто никогда не понимал музыку так, как ты, — сказала она, и голос её дрогнул.

Именно в эти моменты его подстерегала величайшая опасность. Он ловил себя на том, что полностью забывал о своей роли. Его тело, всегда собранное и контролируемое, расслаблялось. Он мог слишком плавно повернуть голову, чтобы посмотреть на пролетающую птицу, или слишком ловко поймать падающий лист, прежде чем тот коснётся земли.

Однажды Хикари, смеясь, бросила ему яблоко со словами: «Держи!» Движение было неожиданным. И его рука молниеносно среагировала — он поймал плод без единого шума, мягко амортизировав рукой удар, пальцы точно легли в нужные точки, как будто он ловил сюрикен, а не фрукт.

Она замерла с приоткрытым ртом.

— Ух ты! — воскликнула она. — Как ловко! Даже шлепка по ладони не было!

Дзюнъэй застыл с яблоком в руке, осознав свою ошибку. Он тут же изобразил крайнюю неловкость: сделал вид, что яблоко вот-вот выскользнет из его пальцев, едва удержал его, прижал к груди и смущённо потупился, как будто это простое действие было величайшим достижением его жизни.

Хикари рассмеялась.

— Вот видишь! Ты можешь, когда захочешь! Может, ты в прошлой жизни был жонглёром?

«В прошлой жизни я был тем, кто мог поймать летящую стрелу», — промелькнула у него мысль. Он лишь пожал плечами, разводя руками в жесте «не знаю, просто так вышло».

Эти уроки стали его отдушиной и его самой изощрённой пыткой. Он учился говорить без слов, чтобы выражать то, что было правдой. И ему приходилось прилагать титанические усилия, чтобы эта правда не выдала другую, куда более страшную. Он строил мост через пропасть, зная, что в любой момент этот мост может рухнуть, и он упадёт прямо в бездну своего обмана.

Глава 3

Идиллию, как это всегда и бывает, разорвал крик. Не боевой клич и не предсмертный хрип, а полный праведного гнева вопль пожилой дамы, эхом прокатившийся по замку.

Пропала брошь. Не простая, а коллекционная, нефритовая, в виде цикады, подарок жене генерала Мабучи на годовщину. Исчезла из её личных покоев.

В замке поднялся переполох, сравнимый разве что с внезапной тревогой. Управитель Танака, бледный как полотно, метался по коридорам, заламывая руки.

— Позор! Позор на мою седую голову! — причитал он. — Воры под крышей самого Такэда-сама! Ищите! Обыскать всё! Всех!

Начался повальный, унизительный обыск. Солдаты вваливались в комнаты слуг, перетряхивали их жалкие пожитки, заглядывали под татами. Дзюнъэя обыскали с особым пристрастием — его немота и отстранённость делали его идеальным подозреваемым. Он покорно поднимал руки, позволяя грубым рукам шарить по складкам своего кимоно, и думал о том, как смешно это выглядело бы со стороны: элитного ниндзя обыскивают на предмет пропавшей безделушки.

Ничего, конечно, не нашли.

Хакари привела его в покои пострадавшей дамы, воспользовавшись суматохой и своим статусом. Узнав о краже, она вспомнила, что накануне заходила к жене генерала с новыми стихами отца и видела ту самую брошь. Ее охватило любопытство и желание помочь — ведь пропажа порочила честь всего замка.

— Дзюн, пойдем со мной, — сказала она, едва улучив момент, когда стража отвлеклась на обыск в дальнем конце коридора. — Ты внимательный. Может, увидишь то, что другие пропустили.

Она, как дочь уважаемого человека, имела некоторую свободу передвижения. Солдаты у дверей, видевшие ее ранее и знавшие о ее дружбе с семьей генерала, смущенно пропустили их обоих.

Войдя в опустевшие покои, Хакари огляделась.

— Вот здесь она лежала, — показала она на низкий столик у окна. — В лаковой шкатулке.

Именно там, пока Хакари осматривала шкатулку, Дзюнъэй позволил своему взгляду ненадолго стать взглядом ниндзя. Он не искал — он просто отмечал все, что видел. И его мозг, настроенный на паттерны и несоответствия, сразу выделил три детали:

1. Крошечная царапина на медной защелке шкатулки — свежая, оставленная чем-то твердым и острым, но не отмычкой;

2. Комочек засохшей грязи на полированном полу рядом с ножкой столика — тот самый, что впоследствии указал путь в сад;

3. Следы — не от обуви, а скорее от мокрых босых ног или подошв таби, ведущие от балконной двери, приоткрытой для проветривания.

Хакари, увлеченная поисками, не заметила этого. Но она заметила его сосредоточенность.

— Ты что-то нашел?

И его кивок стал началом их общей, нелепой и опасной, детективной истории. Дзюнъэй остановился у сундука. Он указал на царапину на замке, потом на комок грязи на полу. Затем он изобразил, как кто-то неуклюже поддевает замок, и проследил взглядом воображаемую цепочку грязных следов. Они вели не к выходу, а вглубь покоев, к потайной задней двери, ведущей в маленький внутренний садик.

Хикари поняла. Её глаза расширились.

— Ты думаешь, он там? — она жестом показала на сад.

Дзюнъэй пожал плечами — «возможно». Он не мог раскрыть все карты, но направить её было достаточно.

Они вышли в сад. Было тихо, лишь шуршали под ногами опавшие листья. И тут из-за большого камня, украшавшего сад камней, донёсся сдавленный всхлип.

За камнем сидел молодой служка с испуганными глазами. Он сжимал в руках ту самую нефритовую цикаду и плакал.

— Я не хотел! — всхлипывал он, увидев их. — Он сказал, что заберёт мою сестру в публичный дом, если я не достану денег! Я должен был вернуть долг сегодня утром!

Он был всего лишь мальчишкой, запуганным и загнанным в угол местным ростовщиком.

И тут в его глазах вспыхнула паника. Он потянулся за садовым ножом для подрезки кустов, лежавшим рядом. Блеснуло лезвие.

— Отойдите! Я не хотел! — он замахнулся, и его движение было неуклюжим, отчаянным. Но нож был направлен прямо на Хикари.

И всё. Сомнения кончились. Мозг Дзюнъэя отключился. Сработали инстинкты, выработанные годами. Время замедлилось. Он видел траекторию удара, напряжение в плече мальчишки, расширенные от страха зрачки Хикари.

Его собственное движение было стремительным и абсолютно точным. Он не стал убивать. Он даже не стал калечить. Он просто… обезвредил.

Он не бросился вперёд, а сделал короткий шаг в сторону, под углом. Его правая рука — та самая, что выводила идеальные иероглифы — взметнулась вверх и ударила по запястью служки. Шлепок. Нож со звоном отлетает в сторону.

Инерция движения служки понесла его вперёд, прямо на Дзюнъэя. Тот не стал уворачиваться. Он пропустил его мимо себя, просто подставив ногу. Левой рукой он мягко, почти по-отечески, толкнул его в спину, направляя падение.

Служка грохнулся на землю, не успев понять, что произошло. Всё заняло меньше двух секунд. Тишину нарушал только его тяжёлый, прерывистый вздох.

Дзюнъэй застыл на месте, осознавая ужас происходящего. Он стоял в стойке, которую нельзя было спутать с позой испуганного писца. Его тело было готово к любому действию, его глаза видели всё вокруг на 360 градусов. Он поймал на себе взгляд Хикари. В её глазах был не испуг, а… изумление.

На шум прибежала стража во главе с Кэнтой.

— Что тут происходит?! — прогремел он, выхватывая меч. Его взгляд перескакивал с рыдающего на земле служки на Дзюнъэя, замершего в неестественной для него позе, и на Хикари.

— Он… он всё понял! — выдохнула Хикари, первая опомнившись и находясь под впечатлением. — Дзюн нашёл вора! Тот бросился на меня с ножом, а Дзюн… а Дзюн… споткнулся! Да! Он споткнулся и случайно толкнул его, и тот упал! Это было так… нелепо!

Кэнта опустил меч и расхохотался.

— Что?! — он посмотрел на Дзюнъэя с восторгом. — Вот это да, дружище! Ты, выходит, не только с иероглифами, но и с ворами управляешься, только методом спотыкания? Это твоя фирменная техника? «Стиль неуклюжего писца»? Ха-ха-ха!

Он подошёл и грубовато потрепал Дзюнъэя по плечу. Тот, наконец, выдохнул и позволил себе расслабиться, снова вжав голову в плечи и изобразив дрожь.