Александр Самойлов – Имя тени (страница 5)

Спокойные дни, если они и были, закончились. Ощущение, что за ним наблюдают, не покидало Дзюнъэя с самого начала, но теперь оно приобрело осязаемую, конкретную форму. Клан давал о себе знать. Не письмами, не курьерами. Точечными, ювелирными уколами, призванными проверить его бдительность и напомнить, чья рука держит поводок.

Первая проверка пришла оттуда, откуда он её не ждал — с городского рынка. После недели беспрерывного сидения в душной канцелярии управитель Танака смилостивился и отпустил его «подышать воздухом» — купить новую партию кистей, перьев и дешёвой бумаги для черновой работы.

Бродя между рядами с тележкой, уставленной тюками и корзинами, Дзюнъэй на мгновение позволил себе расслабиться. Крики торговцев, запахи специй, жареной лапши и вяленой рыбы — это был гул жизни, так непохожий на однотонный шум пещеры или монотонный шепот канцелярии. Он даже поймал себя на том, что разглядывает безделушки на прилавке — резные деревянные фигурки, яркие ленты. Он думал о том, понравилась бы такая лента Хикари… Мысль была настолько чужой и нелепой, что он тут же прогнал её, сурово напомнив себе о своей роли.

И в этот момент к нему пристал попрошайка. Тот самый, что обычно сидел у входа на рынок — грязный, в лохмотьях, с пустым, безумным взглядом. Но сегодня его поведение было иным. Он не ныл и не протягивал руку. Он шёл прямо на Дзюнъэя, целясь в него, как стрела.

— Подай бедному старику, добрый господин! — завыл он, но его глаза, острые и ясные, бегали по сторонам, оценивая обстановку. — Подай на пропитание! Хоть монетку! Хоть тряпицу!

Он сунул Дзюнъэю прямо в руки какую-то вонючую, грязную ветошь. Движение было резким, навязчивым, почти атакующим.

И тело Дзюнъэя среагировало раньше, чем мозг. Сработал условный рефлекс, отточенный тысячами часов тренировок. Его левая рука, державшая котомку, осталась на месте. Правая, свободная, описала молниеносную короткую дугу. Пальцы сложились для точечного удара по нервному узлу на шее нападающего, чтобы нейтрализовать угрозу, не убивая. Весь его корпус мягко качнулся, готовый уклониться от возможного второго удара.

Он поймал себя в последнее мгновение.

Его пальцы, уже готовые сложиться в «когти орла», дёрнулись и беспомощно разжались. Вместо точного удара он сделал резкое, неуклюжее движение, будто отшатываясь от гада, и громко, с преувеличенным испугом, шлёпнулся на одно колено, роняя несколько листов бумаги из своей тележки.

— Ай! — не своим, надтреснутым голосом вскрикнул попрошайка, хотя Дзюнъэй его даже не задел. Он отскочил, как ошпаренный, его глаза расширились от неподдельного удивления. Это был не крик попрошайки, а условный рефлекс тренированного человека, ожидавшего атаки.

Попрошайка мгновенно скрылся в толпе, оставив Дзюнъэя на коленях среди разбросанной бумаги. Его сердце колотилось как бешеное. Он понимал, что только что прошёл первую проверку. И чуть не провалил её.

Он поднялся, отряхиваясь, и подобрал бумаги. Его руки дрожали. Среди смятых листов он нашёл ту самую вонючую тряпку. Внутри, туго свёрнутый, лежал маленький, высушенный стручок перца. На нём было процарапано два знака: «?» и «Водоворот».

«Всё в порядке?» и код его миссии. Ответа не требовалось. Сам факт, что он не отреагировал и сохранил легенду, был ответом. Но цена была высока. Они проверяли его инстинкты. Они знали, что изменить тело легко, а мышечную память — почти невозможно.

Вторая проверка пришла сверху, от самого замка, и была куда более изощрённой.

Через несколько дней его вызвал к себе адъютант Хосидзима. Кабинет человека, бывшего тенью даймё, был таким же, каким и должен был быть — аскетичным, чистым и смертельно опасным. Ничего лишнего. Ни одной пылинки.

— Дзюн, — Хосидзима сидел за своим идеально чистым столом, его пальцы были сложены домиком. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по Дзюнъэю, сканируя, оценивая. — Нужно переписать один документ. Срочно. Здесь.

Он указал на свободное место у стола. Рядом лежали кисть и чернильница. И лист бумаги рядом с ними.

Дзюнъэй покорно опустился на колени и взял кисть. Он приготовился слушать диктовку.

— Начнём, — голос Хосидзима был ровным, без эмоций. — «Приказ о перемещении гарнизона. Отряд Асано передислоцировать от реки Фудзикава к перевалу Курома…»

Дзюнъэй начал писать, сосредоточив всё своё внимание на идеальном почерке. Он был просто инструмент. Пишущая машинка.

И тут его взгляд, чисто машинально, скользнул по другому документу, лежавшему на краю стола. Хосидзима, якобы проверяя другую бумагу, отодвинул его в сторону, подставив под луч света.

Это был отчёт о передвижениях войск. Но что-то было не так. Данные были абсурдными. «…отряд в двести всадников направляется в горы Нэбэра для патрулирования снежных вершин…». Это было чистое безумие. Лошади в горах, да ещё и зимой? Это был подставной документ. Ловушка.

Любой человек, хоть немного разбирающийся в тактике, не смог бы удержаться. Он бы замедлил письмо. Его взгляд задержался бы на отчёте. Он бы непроизвольно подал какой-нибудь признак — учащённое дыхание, напряжение. Любую зацепку.

Дзюнъэй чувствовал, как по его спине ползет холодный пот. Он продолжал выводить иероглиф за иероглифом, не меняя ритма. Его лицо было маской полнейшего, тупого сосредоточения на кончике своей кисти. Он заставил себя даже чуть-чуть высунуть язык от усердия, как это иногда делают простолюдины.

Он чувствовал на себе тяжёлый, изучающий взгляд Хосидзимы. Адъютант наблюдал за ним, как кошка за мышью в клетке.

Дзюнъэй закончил писать и опустил кисть, смиренно опустив голову, будто ожидая следующей фразы.

Хосидзима помолчал несколько томительных секунд.

— Всё, — наконец сказал он. — Можешь идти.

Дзюнъэй поклонился и, шаркая ногами, попятился к выходу. Он не оборачивался, но чувствовал этот взгляд у себя между лопаток.

Только выйдя в коридор, он позволил себе сделать глубокий, прерывистый вдох. Его руки снова дрожали. Это была не проверка на физические рефлексы. Это была проверка на интеллектуальные. Смогли ли они вытравить из него способность думать? Смогли ли превратить его в абсолютно пассивный инструмент?

Он прошёл обе проверки. Но он понимал, что они были лишь первыми ласточками. Клан убедился, что инструмент всё ещё в рабочем состоянии и помнит о своей принадлежности. Теперь последуют приказы. Настоящие.

Вернувшись в свою каморку, он нашёл у себя под татами маленький, гладкий камешек с едва заметной насечкой в виде волны. Знак: «Проверка пройдена».

Он сжал камень в кулаке, пока костяшки не побелели. Он был как струна, натянутая до предела. Ждать следующего испытания было страшнее, чем пройти его.

После ледяного душа встречи с Хосидзимой мир снова перевернулся, показав свою мягкую, светлую сторону. И этой стороной оказалась Хикари. Она словно чувствовала его напряжение, его готовность в любой момент сорваться с тетивы. И её ответом было не любопытство или давление, а тихое, настойчивое предложение помощи.

Она нашла его в саду, где он по поручению почтенного Дзи пересчитывал и подписывал горшки с карликовыми соснами для украшения покоев советников. Он сидел на корточках, сгорбившись над списком, и его поза кричала о таком одиночестве, что у Хикари сжалось сердце.

— Дзюн? — она окликнула его мягко, чтобы не испугать.

Он вздрогнул, словно пойманный на месте преступления, и быстро встал, отряхивая руки. Его взгляд привычно ушёл в землю.

— Я видела, как ты смотрел на тот свиток в канцелярии, — сказала она, подходя ближе. — И на то, как ты написал иероглиф «тишина». Твои руки… они умеют говорить. Гораздо красноречивее, чем многие языки.

Она сделала паузу, выбирая слова.

— У меня… был дядя. После болезни он потерял слух и голос. Чтобы общаться с ним, мы с матерью придумали свои знаки. Очень простые. Хочешь, я научу тебя? Это может быть… просто.

Дзюнъэй поднял на неё глаза. В её предложении не было жалости. Было понимание. И уважение. Он медленно кивнул.

Так начались их уроки. Они находили укромные уголки в саду или пустующие комнаты библиотеки. Хикари показывала ему знаки, рождённые не из систем тайных жестов ниндзя, а из жизни, из простых человеческих нужд.

Она сложила пальцы «домиком» — «дом», «безопасность».

Провела рукой по щеке — «мать», «грусть».

Сложила ладоши и приклонила к ним голову — «спать».

Коснулась пальцем губ, а потом протянула руку ладонью вверх — «дать есть», «голод».

Раскрыла ладони от сердца вперёд — «спасибо».

Прижала кулак к груди и сделала небольшой поклон — «извини».

Это был примитивный, ограниченный язык. Но для Дзюнъэя он стал откровением. Его собственное «общение» сводилось к кивкам, покачиваниям головы и рисованию примитивных картинок. Это же было… диалогом. Возможностью выразить не только «да» или «нет», но и эмоцию.

Он схватывал всё на лету. Его мозг, настроенный на декодирование сложнейших систем шифров и скрытых знаков, увидел в этой простоте гениальную структуру. Он не просто запоминал жесты — он анализировал их логику, находил закономерности и даже начал предлагать свои.

Однажды Хикари показала жест: указательные пальцы обеих рук, скрещенные перед грудью — «друг».

Дзюнъэй задумался на мгновение, а затем медленно развёл руки в стороны, ладонями вверх, а потом соединил их вместе, как бы заключая что-то невидимое в кольцо. Его собственный, придуманный на ходу жест — «верность», «клятва».