Александр Самойлов – Имя тени (страница 16)
Обратная дорога показалась ему втрое длиннее. Каждый встречный крестьянин, каждый патруль самураев Такэды бросал на него подозрительные взгляды, будто читая на его лице клеймо предателя. Он шёл, опустив голову, и его шаги были такими тяжёлыми, словно к ногам были прикованы гири.
Когда замок наконец показался вдали, его охватило странное, двойственное чувство. Это была не крепость врага, а… дом. Место, где его ждали. Где Хикари, возможно, испекла новые моти. Где Кэнта будет надоедать ему рассказами о своих тренировках. Где даже ворчливый старый писец был частью знакомого, почти родного мира, который он только что предал.
Его впустили без вопросов. Первым, кого он увидел, входя на внутренний двор, была Хикари. Она поливала цветы у входа в свою комнату. Увидев его, она улыбнулась той самой улыбкой, которая заставляла его забыть обо всём на свете.
«Ты вернулся, — сказали её глаза. — Всё хорошо?»
Он кивнул, пытаясь изобразить усталую, но мирную улыбку. Он подошёл ближе, и она, заметив его бледность, нахмурилась. Её пальцы сложили вопрос: «Ты заболел? Устал?»
И тут он совершил ещё одно предательство. Второе за сегодня. Меньшее, но оттого не менее горькое.
Он жестами, которые она сама его научила, солгал ей. Впервые.
«Да, просто устал с дороги. И голова немного болит».
Он видел, как её лицо омрачилось беспокойством. Она тут же схватила его за руку и повела к колодцу, чтобы умыть лицо холодной водой, потом сунула ему в руки тёплую лепёшку, только что испечённую на кухне.
Он принимал её заботу, и каждый её жест был для него ножом. Он лгал ей. Он, который клялся себе защищать её свет, омрачал его своей ложью.
В этот момент из-за угла вывалился Кэнта, красный и запыхавшийся после тренировки.
— Дзюн! Ты где пропадал? Я тебе новый приём хотел показать! Смотри!
Он, недолго думая, схватил деревянный меч и начал демонстрировать какой-то невероятно сложный и абсолютно непрактичный манёвр, который закончился тем, что он сам себя ударил по лбу рукоятью и едва не свалился в кусты.
Дзюнъэй замер, наблюдая за этой клоунадой. И вдруг его плечи сами собой задрожали. Сначала тихо, потом сильнее. Из его горла вырвался беззвучный, судорожный смех. Он смеялся над глупостью друга, над абсурдностью всей ситуации, над самим собой. Он смеялся, пока на глазах не выступили слёзы — слёзы облегчения и отчаяния.
Кэнта, потирая лоб, смотрел на него с недоумением, а потом тоже начал хохотать.
— Что? Что такое? Это же гениальный приём! Это… это тактическая неожиданность! Самого себя ошеломить, чтобы противник растерялся! Ты понял? Понял, да?
Дзюнъэй, всё ещё давясь беззвучным смехом, кивал, делая вид, что он действительно впечатлён этой «тактикой».
Хикари смотрела на них обоих, качая головой, но на её губах тоже играла улыбка. Тень беспокойства, наведённая его ложью, казалось, немного отступила перед этим дурачеством.
Дзюнъэй смеялся, зная, что его ответ клану — жалкая капля в море их ожиданий. Зная, что это ненадолго. Зная, что в расщелине того камня уже зреет новая, куда более страшная записка.
Но в этот миг, под звуки хохота Кэнты и видя улыбку Хикари, он позволял себе эту маленькую, горькую победу. Он купался в их свете, даже если его тень от этого становилась только чернее и длиннее.
Глава 9
Тишина длилась ровно десять дней. Десять дней нервного ожидания, когда Дзюнъэй вздрагивал от каждого шороха, а каждую новую записку из канцелярии принимал за смертный приговор. Но ничего не происходило. Никаких костей, никаких сломанных стрел. Он начал позволять себе надеяться. Может, его никчёмный отчёт и дурацкие отговорки сработали? Может, клан решил, что он окончательно испортился как инструмент, и махнул на него рукой?
Эта надежда была такой же хрупкой и сладкой, как ледяной узор на зимнем окне. И, как узор, она растаяла в одно мгновение.
Его послали на рынок за новой партией бумаги и тушью. Рутинное, почти медитативное задание. Он наслаждался простотой: потрогать грубую бумагу, понюхать тушь, выбрать кисти. Обычная жизнь обычного человека.
Он как раз торговался с полуслепой старухой-продавщицей за пачку бумаги «всего-то с небольшим браком», когда его слуха достигло нечто, вклинившееся в общий гомон рынка. Настойчивое, монотонное, как заклинание.
— Свежая рыба! Сёмга, пойманная на рассвете! Угри, жирные, как сёгун! Кто купит последнюю рыбу? Свежая рыба!
Голос был плоским, лишённым всякой зазывной радости хорошего торговца. Он звучал как объявление о казни.
Дзюнъэй обернулся. И увидел Его.
Торговец стоял за своим прилавком, уставленным сверкающей на солнце рыбой. Мужчина лет сорока, с лицом, которое забывалось мгновенно, стоило отвести взгляд. Обычные черты, обычная причёска, обычная одежда. Но глаза… Глаза были двумя щелями с кусками льда. Они были абсолютно пустыми, лишёнными всякой мысли или эмоции. В них не отражалось ни утреннее солнце, ни суета рынка. Они просто фиксировали реальность, как два заброшенных озера.
И эти глаза были прикованы к Дзюнъэю.
Холок пробежал по его спине. Инстинкты шиноби объявили тревогу. Враг. Опасность. Контролёр.
Он резко отвернулся, судорожно сжав в руках купленную бумагу, и сделал вид, что заинтересовался соседним лотком с глиняной посудой. Он слышал, как чёткие, размеренные шаги приближаются к нему сзади. Запах соли, моря и… чего-то металлического, химического ударил ему в ноздри.
— Почтенный господин, — раздался тот же плоский голос прямо у его уха. — Вы выглядите как человек тонкого вкуса. Не желаете ли приобрести последнего угря? Прямо из воды. Очень свежий.
Дзюнъэй медленно обернулся, надев на лицо маску вежливой растерянности Дзюна. Он покачал головой и жестом показал: «Нет денег». «Не нужно».
Ледяные глаза сузились на миллиметр.
— Это большая редкость. Угорь сам просится на ваш стол. Практически даром. В честь вашей… скромности.
Рука торговца протянула ему огромного, скользкого угря, подвешенного за жабры на соломенном шнурке. Рыбина блестела на солнце мёртвым, стеклянным взглядом. Дзюнъэй почувствовал, как его собственные пальцы немеют. Он знал, что должен взять. Отказ был бы равен признанию.
Он медленно протянул руку. В момент, когда его пальцы должны были коснуться холодной чешуи, торговец чуть изменил угол, и грузная тушка угря с неприятным шлёпком упала прямо ему в руки, обдав его брызгами слизи.
— О, какая неуклюжесть, — без тени сожаления произнёс мужчина. — Весь перепачкались. Возьмите его, в качестве извинений. Всего за одну медную монету.
Дзюнъэй стоял, сжимая в одной руке бумагу, а в другой — осклизлого, пахнущего тиной угря. Он чувствовал себя абсолютным идиотом. Вокруг уже начали посмеиваться. Какой-то мальчишка указал на него пальцем.
«Мастер маскировки. Убийца из тени. Победитель Акари. А сейчас я держу в руках мёртвую рыбу и являюсь посмешищем для всей округи», — пронеслось у него в голове с горькой истерикой.
Он судорожно порылся в поясном мешочке и швырнул торговцу монету. Тот поймал её на лету, не глядя, и его пальцы на мгновение сложились в странный, сложный жест — знак клана, означавший «жди инструкций».
— Наслаждайтесь трапезой, почтенный господин, — произнёс он и повернулся к следующему потенциальному покупателю, словно Дзюнъэй перестал для него существовать.
Сжимая свои приобретения, Дзюнъэй поспешил прочь с рынка, по спине его ползли десятки невидимых глаз. Угорь мерзко хлопал его по ноге, оставляя на кимоно влажные пятна.
Он добрался до своей каморки, запираясь изнутри. Сердце бешено колотилось. Он отшвырнул бумагу в угол и уставился на рыбу, лежавшую на полу, как некое зловещее послание.
С отвращением, смешанным со страхом, он взял нож — тот самый, подаренный Кэнтой, — и вспорол угрю брюхо.
Внутри, среди внутренностей, сверкало нечто инородное. Небольшой, туго свёрнутый цилиндрик, обёрнутый в промасленный шёлк и залитый воском. Он вытащил его, вытер окровавленные пальцы и, содрогаясь, разломил послание.
Внутри был не просто свиток. Это был ультиматум, выведенный тонким, безжалостным почерком.
«Отчёт признан неудовлетворительным. Твои слова пусты и бесполезны, как шелуха. Оябун требует конкретики:
1. Полное расписание караулов у покоев господина на следующую неделю;
2. Имена всех, кто допущен в его покои после заката. Без исключений;
3. Схема подземных переходов замка, известная тебе;
Срок — десять дней. Не подведи нас снова».
Внизу, вместо подписи, был изображён такой же ледяной глаз, что и у торговца.
Дзюнъэй уронил записку, как раскалённый уголь. Его бросило в жар. Они ничего не забыли. Они просто дали ему ложное чувство безопасности, чтобы ударить больнее. Эти требования… это уже не общая информация. Это прямой шпионаж. Это ключи к сердцу замка.
Он поднял взгляд на дохлого угря, лежащего на полу. И вдруг его взгляд упал на вторую, более мелкую приписку, сделанную на полях тем же почерком:
«P.S. Напоминаем: твоё досье у нас. Его можно переслать адресатам здесь в любой момент. Не заставляй нас искать тебе замену. — Дзин».
Дзин. «Гуманность». Новая, леденящая душу издевка клана. У этого человека теперь было имя.
Дзюнъэй схватил ведро и тряпку, чтобы отмыть пол, двигаясь как автомат. Мысли путались. Десять дней. Расписание караулов. Имена. Схемы. Предать Такэду. Предать Кэнту, который хвастался, как лично проверяет ночные посты. Предать Хикари. Предать Соко.