Александр Самойлов – Имя тени (страница 18)

Потом он нарисовал себя уже бодрствующим, с большим знаком вопроса над головой.

И затем — схематичное изображение коридора с человечками-стражами и большими вопросительными знаками вокруг них.

Кэнта смотрел на эти художества с глубокомысленным видом эксперта по криптограммам.

— Понятно… — протянул он. — То есть, эти… ёжики-оборванцы мешают тебе спать по ночам своими… шариками? И ты… хочешь узнать, когда стража ходит по твоему коридору, чтобы… пожаловаться им? Или подкараулить ёжиков, когда их никто не видит?

Дзюнъэй с облегчением закивал. Гениальная догадка! Он даже сам до этого не додумался.

— Ха! Да без проблем! — Кэнта хлопнул его по плечу. — Я же тебе говорил, я сам в этом месяце в ночной дозор заступаю! Расписание у меня в голове! Сейчас всё расскажу!

И он, не видя подвоха, с гордостью профессионала начать выкладывать всю систему ночного охранения замка. Со всеми интервалами, маршрутами, даже именами сменных командиров и их привычками.

— …а вот старина Гэнго, тот вообще спит на ходу, но ты его не буди, а то он с перепугу мечом махнёт… А в четверг у них смена короче, потому что потом банный день… А у восточных ворот…

Дзюнъэй слушал, не подавая вида, а его память, вышколенная годами тренировок, запоминала каждую деталь. Это было в сто раз лучше, чем любые ночные наблюдения. Он получил информацию из первых рук. От человека, который доверял ему.

И пока Кэнта разглагольствовал, Дзюнъэй чувствовал, как в его груди разливается тяжёлое, токсичное чувство вины. Он не слушал друга. Он допрашивал источник. Он использовал его. Он вёл карту предательства, и самым ужасным было то, что его главный информатор добровольно и с радостью вносил в неё свои данные.

Когда Кэнта закончил, он выглядел очень довольным собой.

— Вот видишь! Теперь ты всё знаешь. Можешь хоть график дежурств у себя на стене рисовать. Только смотри, никому не показывай, а то меня начальство за разглашение военной тайны вздёрнет на этом самом месте! — он засмеялся, словно сказал невероятно остроумную шутку.

Дзюнъэй заставил себя улыбнуться и кивнуть. Он взял кисть и вывел на бумаге два иероглифа: «Благодарность» и «Друг».

Кэнта смущённо потупился.

— Да ладно тебе… Пустяки. Главное — ёжиков этих поганых изведи. Надоели они уже всем.

Дзюнъэй смотрел, как его друг уходит, и его пальцы уже хотели чувствовать угольный стержень. Ночью, когда всё стихнет, он перенесёт всё услышанное на свою тайную карту. Точную, детальную, безупречную.

И только он один будет знать, какие «исправления» и «дополнения» появятся на той копии, что он отдаст Дзину. Это будет его маленькая месть. Его саботаж.

Но почему же тогда его рука дрожала? И почему образ доверчивого лица Кэнты стоял перед ним, как упрёк? Он вёл карту предательства, и самой страшной точкой на ней был он сам.

Десять дней истекли. В воздухе висела та напряжённая тишина, что бывает перед грозой. Дзюнъэй провёл их в лихорадочной работе. Его тайная карта ночных караулов была готова. Она была точна до мелочей, но с тремя критичными ошибками: время смены у покоев Такэды было сдвинуто на полчаса, один из постов был перенесён на десять шагов влево (прямо перед глухой стеной), а в маршрут патруля в восточном крыле он вписал несуществующую лестницу, ведущую в канализационный сток.

Он также составил список имён допущенных к даймё. В него он включил пару давно умерших советников и вычеркнул имя личного врача Такэды, который являлся туда каждую ночь для проверки общего состояния.

Схему подземелий он изобразил с особым циничным изяществом. Он слегка сместил вход в потайной тоннель к покоям Такэды, так что на деле он вёл бы прямиком в винный погреб. А один из коридоров, который на самом деле был тупиком, он удлинил и снабдил пометкой «Запасной выход к реке».

Это была опасная игра. Если бы Дзин проверил информацию, подлог бы раскрылся. Но Дзюнъэй рассчитывал на два фактора: высокомерие контролёра и его нежелание лично лезть в логово врага.

Оставался вопрос встречи. Где передать свёрток? Рынок был исключён — слишком публично. Уединённые места вызывали подозрение. Нужно было найти нечто нейтральное, многолюдное, но где можно было бы говорить конфиденциально.

Идею подсказал сам Кэнта. На очередном шумном ужине он жаловался:

— Опять этот старый торгаш Уно в бане ко мне приставал! Вечно он парится до полуночи и всех заводит своими разговорами о политике. Я уже мыться хожу на рассвете, лишь бы его не видеть!

Баня. Идеально. Шум воды, пар, скрывающий лица, люди, занятые своими делами. И главное — там можно было говорить тихо, не вызывая подозрений.

Дзюнъэй оставил в «местном почтовом ящике» крошечный, свёрнутый в трубочку ответ: «Бани у реки. Завтра. Закат».

На следующий день, незадолго до заката, он отпросился под предлогом зубной боли — старый, проверенный способ вызвать сочувствие и получить пару часов свободы. Старый писец тут же вспомнил про своего кузена, который «сгнил заживо от больного зуба», и чуть ли не силой вытолкал Дзюнъэя за ворота, сунув ему в руку монетку: «Сходи к цирюльнику, пусть рвет! Не экономь на здоровье!»

Бани представляли собой неказистое деревянное строение на окраине города, у реки. Из трубы валил густой пар, смешиваясь с вечерним туманом. Внутри пахло влажным деревом, мылом и человеческими телами. Дзюнъэй оплатил вход и прошёл в общее помещение, где в большом бассейне стояли фигуры, расплывающиеся в густом пару.

Он сразу увидел Дзина. Тот сидел вдалеке, по шею погрузившись в горячую воду, с закрытыми глазами. Он выглядел как самый обычный уставший торговец. Ничто, кроме ледяного, мгновенно открывшегося и тут же прикрытого глаза, не выдавало в нём убийцу.

Дзюнъэй, сделав вид, что никого не замечает, погрузился в воду с противоположной стороны. Горячая вода обожгла кожу, смывая нервное напряжение последних дней. Он закрыл глаза, стараясь успокоить дыхание. Нужно было вести себя естественно.

Минут через десять Дзин неспешно поднялся и направился в сторону парной. Дзюнъэй, выдержав паузу, последовал за ним.

Парная была маленькой, душной и, к его облегчению, пустой. Дзин сидел на верхней полке, закутавшись в полотенце. Его лицо было скрыто в тени.

Дзюнъэй сел внизу, спиной к нему. Между ними повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь шипением камней и их учащённым дыханием.

— Ну? — раздался наконец скупой, безэмоциональный голос Дзина.

Дзюнъэй, не оборачиваясь, просунул руку между досками полки. В пальцах он сжимал маленький, запечатанный воском свёрток — копию карты и списков.

Пальцы Дзина, быстрые и цепкие, как у геккона, выхватили свёрток. Послышался тихий шелест разворачиваемой бумаги.

— Интервал у восточного крыла… сомнителен, — через минуту произнёс Дзин. — По нашим данным, патруль проходит чаще.

Вот чёрт. У клана были свои источники. Дзюнъэй почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Он сделал вид, что закашлялся от пара, и жестом, который Дзин должен был увидеть краем глаза, показал: «Это на короткое время».

Наверху хмыкнули.

— Список… Не хватает имени врача. Кадзуюки.

Сердце Дзюнъэя упало. Он знал. Дзин проверял информацию.

— Не допускается с прошлой луны, — отмахнулся он. — Говорят, лечит проказу где-то на окраине. Это была наглая ложь.

Последовала пауза. Дзюнъэй готовился к тому, что следующее, что он почувствует, будет лезвие между рёбер.

— Подземный ход… здесь, — Дзин постучал пальцем по бумаге. — Ты уверен?

А вот и мой шанс. Дзюнъэй обернулся и посмотрел на Дзина снизу вверх. Его лицо в пару было искренне-недоуменным:

— Да. Сам видел. Но старый, заброшенный. В прошлый раз, когда проверяли, обвалился. Теперь только крысы бегают.

Он вложил в голос всю убедительность, на которую был способен. Он не отрицал существование хода — он обесценивал его. Делал бесполезным.

Дзин внимательно смотрел на него своими холодными глазами, пытаясь уловить малейший признак лжи. Дзюнъэй выдержал его взгляд, изображая лёгкое раздражение профессионала, чьи данные ставят под сомнение.

Наконец Дзин медленно кивнул и спрятал свёрток в складках полотенца.

— Хорошо. Информация будет проверена.

Он произнёс это так, что у Дзюнъэя снова похолодело внутри. Проверена. Как? Кем?

— Теперь следующее задание, — голос Дзина снова приобрёл металлические нотки. — Генерал Мабучи. Правая рука Такэды. Наш… заказчик хочет его сместить. Тебе нужно получить доступ к его личной переписке. Найти что-то компрометирующее. Счета, письма, что угодно.

Дзюнъэй почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Мабучи. Отец Кэнты. Честный, суровый, неподкупный воин, который относился к нему с редкой для его положения справедливостью. Это был уже не просто шпионаж. Это было личное предательство.

— Его сын, — продолжал Дзин, и в его голосе прозвучала тонкая, ядовитая нотка, — твой… друг. Используй это. Срок — две недели.

В этот момент дверь в парную с скрипом открылась, впуская клубы пара. В проёме возникла массивная фигура того самого старого торговца Уно, о котором говорил Кэнта. Он был красен как рак и с наслаждением расчёсывал мохнатую грудь.

— А-а-а, жарко же! — проревел он, плюхаясь на лавку рядом с Дзюнъэем. — Красота! То, что надо после трудного дня! А вы что, молодые, о чём это тут шепчетесь? О делах? О бабах? Ха-ха-ха!