Александр Сафонов – Спираль, которая помнит (страница 7)

Я посмотрел на часы. Мы договорились, что она зайдёт «как-нибудь на неделе», но я не думал, что это «как-нибудь» случится так скоро.

– Дома, заходи, – крикнул я, чувствуя, как внутренний разговор резко смещается на задний план.

Мама вошла с привычным пакетом в руках.

Любое её появление редко обходилось без какой-нибудь еды, которой «тебе всё равно не вредно, ты у меня худой». Пакет шуршал, ключи звякали, пальто на вешалке задышало чужим холодом.

– Я ненадолго, – сказала она, ставя пакеты на стол. – Просто по пути была. Да и… – она махнула рукой в воздух, как будто пыталась отмахнуться не от пыли, а от мыслей. – Решила зайти.

Я смотрел на её ладони.

Они были знакомыми до боли: тонкие пальцы, сеть мелких морщинок, следы от нитки на подушечках – она всё ещё иногда шьёт по ночам. Те же руки когда-то держали меня, когда я падал. Те же руки, возможно, когда-то дрожали от тех же непонятных голосов, о которых она вскользь упоминала в прошлом разговоре.

– Ты нормально выглядишь, – сказала она, окидывая меня быстрым взглядом, из которого я умел читать больше, чем из любого разговора. – Я думала, ты хуже.

– Спасибо за доверие, – хмыкнул я.

Она достала из пакета пирог, какие-то контейнеры, привычно заняв половину стола. Пространство сразу наполнилось запахами еды и той самой странной смеси беспокойства и заботы, которую умеют создавать только матери.

– Слушай, – начал я, пока она перекладывала что-то из пакета в холодильник. – Помнишь, ты говорила про… сны? Что у тебя в молодости тоже было.

Её плечи чуть вздрогнули.

Настолько едва, что, если бы я не смотрел специально, не заметил бы.

– Ну, – сказала она. – Всё у кого-то когда-то было. Молодость – вообще странная штука. Что, снова приснилось? Не бери в голову.

«Она врёт», – спокойно сообщил внутренний голос. – «Не потому, что хочет от тебя что-то скрыть. Потому что привыкла не смотреть туда».

Я тихо выдохнул.

– Мне не просто снится, – сказал я. – Я… иногда слышу.

Мама замерла, держа в руках пакет с каким-то супом. Пакет чуть шуршал, как будто пытался выбраться сам.

– В смысле? – спросила она. Голос стал суше, чем минуту назад.

– Внутри, – сказал я, чувствуя, как с каждым словом внутри сжимается пружина. – Как будто… кто-то комментирует. Не орёт, не приказывает. Просто говорит. Знает то, чего я не должен знать. Помнит чужие вещи. Иногда – заранее.

Пакет рухнул в раковину.

Мама подняла на меня глаза.

В них не было ужаса. Не было и удивления. Там была та самая усталость, которую я видел у мужчины в ночном вагоне: когда тебя ничем не удивишь, но каждый новый факт всё равно тяжело класть внутрь.

– Сын, – сказала она после паузы. – Ты если что, сразу скажи. Мы можем… ну… есть специалисты. Это не стыдно. Главное – не запускать.

«Вот оно», – отозвался голос. – «Страх диагноза. Страх, что тебя перестанут считать “своим”».

Я чуть сжал кулаки под столом.

– Я не о том, – сказал я. – Я не слышу команд. Не вижу демонов. Не думаю, что я Наполеон. Я знаю, как это звучит, но это не то. Он… – я запнулся, впервые называя голос так вслух, – он нормальный. Спокойный. Иногда даже полезный. Он… предупреждает.

Мама внимательно смотрела на меня, словно пыталась взвесить каждое слово.

– Предупреждает? – переспросила она.

– Ну… – я замялся. – Про автобусы. Про ножи. Про… шаги. Про то, где может быть хуже, чем сейчас.

Мне хотелось рассказать всё – про кухню, про мужчину, про ребёнка, про другие сцены. Но я понимал: слишком много деталей сделает мой рассказ похожим на исповедь, после которой обычно вызывают врача, а не обнимают.

Я выбрал середину.

– Ты веришь, что такое может быть? – спросил я. – Что… не всё в голове – бред?

Она отвела взгляд. Посмотрела в сторону окна, где отражался её силуэт и чуть помятое лицо.

– Когда я была моложе, – тихо сказала она, – я тоже иногда… чувствовала. Будто… – она мотнула головой, подбирая слова, – будто кто-то на меня смотрит изнутри. Не враг. Не чудовище. Скорее… как будто ты не один. Ты сам, и ещё кто-то. Который уже прожил всё это и знает, чем закончится, если ты сейчас промолчишь или промолчишь в другой раз.

Я затаил дыхание.

– И что ты делала? – спросил я.

Она усмехнулась коротко, почти безрадостно.

– Как все, наверное. Делала вид, что это просто нервы. Тогда было не до этого. Работать надо было, тебя растить, жить. В больницу я не пошла только потому, что… – она на секунду замолчала, – потому что очень боялась, что меня там убедят, будто я больная. А я не хотела быть больной. Проще сделать вид, что этого нет.

«Вот твой круг», – тихо сказал голос. – «Тот самый, который ты всё время принимаешь за норму».

Мама вздохнула.

– Потом всё стало реже, – продолжила она. – Или я перестала замечать. Не знаю. Один раз… – она запнулась, – один раз не послушала. А потом всю жизнь думала: если бы тогда… – она оборвала фразу и махнула рукой. – Ладно, неважно. Сынок, если что-то тебя беспокоит так, что ты не можешь жить, надо идти к врачу. Не чтобы тебя “лечили”, а чтобы объяснили. Хороший врач не сделает хуже.

«Иногда делает», – шепнул внутренний голос. – «Но она этого не знала. Или не хотела знать».

Я кивнул, хотя никакого решения пока не принял.

– Я подумаю, – сказал я.

Она ещё немного посуетилась на кухне, проверила, есть ли у меня чистые полотенца, не пора ли выкинуть какую-то старую банку из холодильника, не слишком ли у меня тихо в квартире.

Перед уходом задержалась в дверях.

– Только, если вдруг… – начала она и осеклась. – Ладно. Просто помни: ты мой. Что бы там у тебя ни было в голове. Даже если там целый хор.

«Обижает», – негромко заметил голос. – «Я явно не хор».

Мама ушла. Дверь за ней закрылась мягко, без хлопка.

Я остался один – формально. Фактически нас было как минимум двое.

Я облокотился о косяк и провёл ладонью по лицу.

– Ты слышал, – сказал я в пустоту квартиры. – Ты слышал, да?

«Я всегда слышу», – ответил голос. – «Особенно то, что люди стараются не досказывать».

– То есть ты был и в её… – я помедлил, – нитке?

«Нитка – одна», – напомнил он. – «Просто не все смотрят в её сторону. Твоя мать долго делала вид, что у неё нет права на выбор. Её можно понять. В её время за любой “неправильный” голос можно было надолго оказаться там, где никто не спрашивает, что ты чувствуешь».

Я представил маму молодой, с теми же руками, но без морщинок. В общаге, в очереди, в коридоре поликлиники. И где-то рядом – тот же самый тихий наблюдатель, которому тогда никто не дал слова.

– То есть ты… старше меня, – сказал я.

«Сложный вопрос», – ответил голос. – «У нитки нет возраста. Но если тебе легче – да. Я был и до тебя».

Я прошёл на кухню, сел за стол и положил ладони на столешницу, пальцами вперёд.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда слушай сюда, нитка. Раз уж ты так любишь честность.

«Слушаю», – ответил он без иронии.

– Я не знаю, чем ты на самом деле являешься. Памятью рода, побочкой мозга, чьей-то шуткой, экспериментом или ещё чем-то. Но я знаю одно: мне придётся с этим жить. И я не хочу провести остаток жизни в бегстве. Ни от тебя, ни от себя. Если ты правда помнишь больше, чем я, если ты видишь эти узлы, о которых всё время говоришь, – ты будешь мне помогать. Не просто комментировать, а помогать.

Внутри повисла пауза, похожая на глубокий вдох.

«Я этим и занимаюсь», – спокойно сказал голос. – «Просто до сих пор ты считал любую помощь вмешательством. А вмешательство – угрозой идентичности. Тебе всё время казалось, что если я скажу что-то важное, ты перестанешь быть собой».