Александр Сабов – «Экс» и «Нео»: разноликие правые (страница 11)
— Я снимаю для телевидения, — предупредил Серж Кларсфельд. — Если желаете что-то сказать, пожалуйста.
Бледность уже сошла с лица эсэсовца, теперь он стал багроветь, правая рука по старой привычке ощупала правый бок, но кобуры, увы, не было! Он встал во весь свой рост. («Метр девяносто, — скажет мне Кларсфельд, — на десять сантиметров выше минимальной для эсэсовца нормы».) Ему было 62. Из них 12 лет подряд он убивал. Убивал только в тылу, только мирных жителей, да еще безоружных военнопленных во вверенных ему концлагерях. У Курта Лишки не было военных подвигов, фронтовых заслуг. Тем не менее среди его обязанностей во Франции числилась и такая: он был уполномочен проводить расследования, а в случае провинности даже судить офицеров СС. На фронте стать героем проще — попробуйте стать героем в тылу, где на каждом шагу подстерегает моральное раздвоение между долгом и честью. К счастью, у Курта Лишки был ориентир, избавлявший его от колебаний: беспредельная верность фюреру. Это высшая доблесть. И ее ценили. Курт Лишка, уже оберштурмбанфюрер, в конце войны стал вторым лицом в иерархии гестапо, заместителем Мюллера. Из 14 заговорщиков, совершивших покушение на жизнь Гитлера, ему поручается расследовать дела девяти. Это последний подвиг эсэсовца: все девять были повешены. Никаких раздвоений между долгом и честью: для тех, кто состоит в СС, они совпадают всегда.
И Курт Лишка кричит своим непрошеным гостям:
— Я ни в чем не виноват! Западногерманской юстиции мне нечего предъявить! Я выполнял свой долг перед фюрером, это все! Не смейте снимать и уходите! Вон! Вон!
Через два дня он увидел Кларсфельдов, поджидавших его с кинокамерой наизготове. Сначала он сделал вид, что не узнает их, потом нервы не выдержали: побежал. Он состоял под защитой законов ФРГ, но предпочел не обращаться к правосудию. Каждое утро с портфелем в руках он выходил из дому, озираясь, шагал на автобусную остановку, ехал на службу в фирму «Крюке н», торговавшую зерном, возвращался домой обедать и снова проделывал тот же маршрут. И опять он увидел Кларсфельдов, но теперь, похоже, они поджидали его в засаде, причем не одни. Обезумев от страха, он смешался с гурьбой высыпавших откуда-то детей. Зачем его преследуют? Чтобы поступить, как с Эйхманом? Эйхманом, которого доставили из Латинской Америки в Израиль, судили, повесили, сожгли и выбросили его пепел в Средиземное море?
Беата расхохоталась:
— Да, мы решили его похитить и доставить в Париж, чтобы он предстал перед французским правосудием. Необходимо было разбудить заснувшую память Европы, как бы мы ни рисковали сами.
…И вот, когда пятеро мужчин и женщина неожиданно возникли рядом и стали толкать Лишку к ближайшей машине, второй по важности гестаповец «третьего рейха» огласил округу таким визгом, что, вспоминает Серж, у него чуть не лопнули барабанные перепонки. Они заметили, бегущего к ним полицейского. Сорвалось! Заговорщики бросились врассыпную. Полицейский, что-то крича, бежал за Беатой, и она наконец разобрала:
— Шляпу! Да отдайте же ему шляпу, черт возьми!
Их приняли за воров?..
Остановилась, отдала шляпу. И сказала:
— Арестуйте меня: я наняла этих мужчин с целью похитить нацистского преступника Курта Лишку. Вам это имя о чем-нибудь говорит?
Что-то пробурчав в ответ, полицейский понес эсэсовцу шляпу. Он жестами пригласил его следовать за ним. Тот упирался. Тогда Беата подошла сама…
Суд в Кёльне длился девять дней. Беата Кларсфельд была приговорена к двум месяцам тюрьмы. Через 16 дней ее выпустили, надеясь, что в газетах скорее уляжется шум. Сержа выдворили из страны как иностранца, для нее, гражданки ФРГ, не смогли подобрать оснований. Она не торопилась. У нее были на родине еще кое-какие дела…
Именно тогда, в 1971 году, она впервые посетила прокуратуру Мюнхена. Дело Барбье вели два следователя — Людольф и Ральб. Хотя Людольф был старше и по годам, и по должности, он не смог возразить Ральбу, когда тот решил закрыть дело Барбье ввиду… отсутствия состава преступления. «Прокуратура не располагает доказательствами, что он знал об участи людей, депортированных в концлагеря…»
— Если вы сумеете представить документы о том, что он все-таки «знал», если найдете свидетелей, которых он пытал лично…
Кларсфельды перевернули небо и землю. Через несколько месяцев Беата вернулась со свидетелями и документами. В октябре 1971 года Людольф снова открыл следствие по делу Клауса Барбье о преступлениях против человечества.
Он достал из сейфа две фотографии. На одной шеф гестапо в Лионе был снят в 1943 году, другая, опубликованная в боливийском журнале в 1968 году, представляла группу коммерсантов в кафе «Ла-Пас» с облысевшим господином в центре. Он? Антропометрическая экспертиза почти не оставляла сомнений, но доказательством служить не могла. Да и как найти иголку в стоге сена?
Как охотник, внезапно почувствовавший себя в прицеле пары холодных, ненавидящих глаз, в Боливии Беата сразу поняла, что встала на верную тропу. Уже много раз она испытывала на себе такой взгляд и не могла ошибиться в оценке расстояния. Да, он был рядом. Фальшивый Альтман, подлинный Барбье.
По подсчетам Кларсфельдов, в ФРГ в начале 70-х годов проживало около трехсот нацистских преступников, не ответивших за свои преступления против человечества — ни собственно перед человечеством, ни перед народами Франции или ФРГ. Дело Беаты Кларсфельд стало, разумеется, делом Курта Лишки. После пощечины канцлеру Ки-зингеру это был второй случай, когда общественное внимание вновь было привлечено к безнаказанности эсэсовских убийц. Но долог, очень долог был путь к победе: только в 1975 году бундестаг ратифицировал конвенцию о судебном преследовании в ФРГ нацистских преступников, совершивших злодеяния на французской земле.
— Итак, вы победили, — сказал я. — Однако через год опять устроили скандал. В 1976 году вас побили в пивной «Бюргербрау-келлер». Было такое, адвокат?
— Было! — оживился Кларсфельд. — И замечательно сделали, что побили!
— ?!
— Все просто, — пояснил адвокат. — Тогда неонацисты Западной Германии по той же точно схеме, которую когда-то придумал Геббельс, — с юга на север страны в больших городах — наметили провести крупные пропагандистские сборища. Впервые после войны с таким размахом. Темы: «Амнистия для так называемых преступников войны», «Наши герои и ненависть победителей», «Правда об Освенциме» и т. д. Первое из них и было намечено провести в мюнхенской пивной, где когда-то Гитлер устроил «пивной путч». Мы решили его сорвать. Я проник внутрь по журналистскому удостоверению. Беате и двум нашим. Разве мы замечаем бег минуты между прошлым и будущим, сосредоточившись на мысли о них?
В сухих листах выцветших документов мне слышалось шуршание, до предела напрягающее слух змеелова.
СОЛДАТ, КОТОРЫЙ НЕ БЫЛ ГЕРОЕМ РЕЙХА
Вслед за обер-лейтенантом Клаусом Хёрнигом к месту его нового назначения, в расположенный в Польше батальон майора Дрейера, прибыло и его «личное дело».
Хёрниг был прямо-таки образцовым арийцем: белокур, атлетичен, голубые глаза, рост 1,83
«Публично оскорблял руководителей партии» — более ранняя запись. Майор внимательно вник и в этот инцидент, давший гестапо повод для такой грозной формулировки. И поразился: так уж и «руководителей партии»! Дело происходило 22 июня 1934 г. Обергруппенфюрер штурмовиков Эдмонд Хейнц со всей своей свитой ввалился в кафе, куда Хёрниг после вечернего спектакля (слушал оперу «Тангейзер») зашел выпить чашечку кофе. К нему подсел брат Хейнца. Они, штурмовики, давно заприметили Хёрнига и навели о нем справки. Снял бы он к чертям собачьим эту полицейскую форму, шел бы к ним в отряд! Сразу откроется блестящая карьера: брат зовет его к себе заместителем начальника отряда.
«Свидетельствую вашему брату мое почтение и прошу вас передать ему, что карьера, которую надо делать не головой, а противоположной частью тела, меня совершенно не интересует», — сказал Хёрниг в ответ.
И как его выпустили оттуда живым? Этот Хёрниг явно родился в рубашке: запись об «оскорблении руководителей партии» сделана была через два дня после инцидента, а еще через неделю, 30 июня, в Германии разразилась «ночь длинных ножей». Обвиненный в заговоре против фюрера и гомосексуализме, вождь штурмовиков Рем был убит; всякие там хейнцы, конечно, притихли и на коленях поползли служить новым вождям. Повезло же этому Хёр-нигу: уклонился от «блестящей карьеры» перед самой грозой! Впрочем, «ночь длинных ножей» задела и его. К досье Хёрнига была пришпилена копия досье еще некоего Эриха Клаузенера. Это дядя Хёрнига; он староста католической общины Берлина; покровительствовал племяннику с его младых ногтей; «открытый противник нацизма»; в «ночь длинных ножей» был изрешечен пулями; прах его отослан родне… Вот, значит, откуда у прибывшего в батальон обер-лейтенанта эти «религиозные» и «моральные» принципы! Майор сказал себе: ладно, посмотрим.