Александр Рыжков – Тайны старого дома (страница 16)

Дед Матвей, наблюдавший за ними от стола, удовлетворенно кивнул, поглаживая бороду. — Кузнецовский фарфор. Прабабка ваша пуще глаза берегла, только по большим праздникам доставала. Молодец, Даниил. Выбрал вещь с историей, с душой. Правильный подход.

Дед снял с крючка у двери легкую ветровку, надел на голову видавшую виды кепку и взял со стола алюминиевый бидончик с плотно закрывающейся крышкой. — Ну, посуду мы добыли. Теперь дело за малым — добыть то, чем ее наполнить. Обувайтесь, внучата. Пойдем к бабе Нюре. Ее Зорька как раз с утреннего выпаса вернулась.

Выход на улицу после ночного ливня оказался настоящим сенсорным потрясением. В городе дождь просто смывал пыль с асфальта и создавал пробки. Здесь, в Лихолесье, дождь перезагружал саму природу.

Воздух был таким густым и свежим, что его хотелось пить большими глотками. Пахло мокрой полынью, прелой землей и нагревающимся на солнце деревянным забором. Повсюду, на каждом листике лопуха, на каждой травинке висели крупные, прозрачные капли, в которых преломлялся солнечный свет, превращая обычный деревенский двор в сокровищницу, усыпанную алмазами.

Варя в своих ярко-желтых резиновых сапогах немедленно измерила глубину ближайшей лужи, с наслаждением топнув ногой. Брызги разлетелись в разные стороны. Даня, обутый в практичные темные непромокаемые ботинки, лужи методично обходил.

— Дед, — спросил Даня, шагая по узкой тропинке вслед за широкой спиной старика. Тропинка вилась между зарослями крапивы, и мальчик старательно втягивал живот, чтобы не обжечься. — Я всё хотел спросить. Вот мы несем ему молоко. В блюдце из фарфора. Это всё очень красиво и атмосферно. Но, по сути, мы же даем ему взятку? Чтобы он разблокировал доступ к телефону?

Дед Матвей резко остановился. Так резко, что Даня чуть не уткнулся носом в его спину. Старик обернулся, и его лицо было серьезным. Лучистые морщинки вокруг глаз исчезли.

— Взятку? — медленно переспросил дед, и в его голосе снова зазвучали те самые низкие, рокочущие нотки, от которых по коже бежали мурашки. — Эх, Даня-Даня. Опять ты за свое. Городские ваши слова — они мелкие, как битое стекло. И ранят так же.

Дед оперся на забор и посмотрел на внука в упор. — Взятку, паря, дают от страха. Или от жадности. Взятка — это когда ты хочешь обмануть закон, купить себе то, на что права не имеешь. А мы сейчас идем не закон нарушать. Мы идем Баланс восстанавливать. То, что мы сделаем — это не взятка. Это Треба. Подношение. Дар.

Даня нахмурился, пытаясь уловить разницу. — А в чем отличие? Результат-то один — мы даем еду, он отдает вещь. Обычный бартер.

— Разница — в помыслах, — веско сказал дед Матвей. — Когда ты даешь взятку, ты человека не уважаешь, ты его используешь. А когда ты приносишь дар Хозяину дома, ты говоришь ему: «Я вижу твой труд. Я уважаю твою силу. Я делюсь с тобой самым ценным, что у меня есть, чтобы показать, что мы с тобой — одна семья».

Дед поднял бидончик так, чтобы солнце блеснуло на его алюминиевом боку. — Почему именно молоко, как думаешь? Почему не кусок рафинада или не печенье из пачки, которое у нас в шкафу лежит?

Варя, которая уже успела нарвать букет из мокрых ромашек, подбежала к ним. — Потому что Кузьмич — как котик? Он лохматый и любит молочко!

Дед улыбнулся и погладил внучку по голове. — И поэтому тоже, стрекоза. Но главное в другом. Даня, что такое магазинное печенье? Это мертвая еда. Ее машина замесила, в печи сожгла, в пластик запаяла. В ней жизни нет, одна сладость пустая. Домовые духи физическую пищу не едят, они зубами не жуют. Они питаются Духом еды. Энергией жизни, которая в ней заложена.

Дед Матвей повернулся и снова зашагал по тропинке, а его голос поплыл над мокрой травой, вплетаясь в пение птиц. — Молоко — это чистая Жива. Это сама природа. Корова Зорька траву ела, ту, что росой умывалась да солнцем грелась. Она эту траву в молоко обратила. В этом молоке — сила земли, тепло животного, забота бабы Нюры, которая корову эту поит да кормит. Когда ты наливаешь такое молоко в блюдце, ты ставишь перед Хозяином концентрат самой жизни. Ты делишься с ним теплом нашего мира, чтобы ему там, в его мире Нави, не так зябко было.

Даня слушал, и его внутренний аналитик молчал. Удивительное дело — дед говорил абсолютно антинаучные вещи про энергию жизни и духов, но это звучало настолько логично в контексте этой деревни, этого леса и этого неба, что спорить совершенно не хотелось.

— Значит, блюдце показывает уважение, а молоко — это передача живой энергии, — резюмировал Даня вслух, скорее для себя. — Идеальный протокол примирения. Без багов.

— Во-во, протокол, — хмыкнул дед. — Главное, чтоб протокол этот от чистого сердца шел, а не из-под палки.

Двор бабы Нюры встретил их запахом сена, навоза и цветущей сирени. Баба Нюра, маленькая, кругленькая старушка в повязанном по самые брови цветастом платке, как раз выходила из хлева, неся в руках тяжелое эмалированное ведро.

Увидев соседей, она просияла, обнажив несколько золотых зубов. — Ба! Матвей! С внучатами пожаловал! А я смотрю — кто это у нас такие городские, красивые по лужам шагают?

— Здравствуй, Анна свет-Ивановна, — дед Матвей степенно поклонился. — Вот, привел молодежь к натуральному хозяйству приобщаться. Молочка нам парного не отольешь? Дело у нас важное, домашнее. Требуется самое лучшее.

Баба Нюра понимающе закивала, словно слова «дело домашнее» были каким-то секретным паролем, известным только старожилам. Она окинула Даню цепким, но добрым взглядом.

— Важное, говоришь? Знамо дело, Кузьмича задабривать будете? Ох, уж эти городские, вечно с Хозяевами не в ладах по первости. Ничего-ничего, мой-то Афанасий в прошлом годе тоже очки отцу за печку уволок, насилу обратно выпросили!

Даня покраснел. Оказывается, кража гаджетов и личных вещей была здесь делом обыденным, как отключение горячей воды в городе.

— Подходи, касатик, — поманила баба Нюра Даню к себе. — Давай свой бидончик.

Даня подошел ближе и заглянул в хлев. Там, в полумраке, мерно жуя жвачку, стояла огромная рыжая корова. Ее большие, влажные глаза с густыми ресницами смотрели на мальчика с философским спокойствием древнего божества. От коровы исходило густое, осязаемое тепло.

Баба Нюра взяла из рук Дани алюминиевый бидон и начала переливать в него молоко из своего ведра. И тут Даня замер.

Он привык, что молоко — это холодная белая жидкость, которая льется из картонного пакета «Тетра Пак» с нарисованным веселым котиком. Оно всегда было одинаковым, без запаха и эмоций.

То, что лилось сейчас в бидон, было совершенно другим. Оно было густым, желтоватым и покрытым высокой шапкой белых, лопающихся пузырьков. Но главное — от него шел пар. Запах ударил в нос — сладкий, сливочный, с едва уловимой ноткой луговых трав и парного тепла.

— Держи крепко, не расплескай, — баба Нюра закрыла крышку и протянула бидон Дане.

Мальчик взял его за дужку, и его пальцы коснулись алюминиевого бока. Бидон был горячим. Не обжигающим, но таким теплым, словно внутри находилась маленькая батарея.

— Ого, — непроизвольно вырвалось у Дани. — Оно теплое.

Баба Нюра рассмеялась, вытирая руки о передник: — А ты как думал, милок? Зорька-то не холодильник, она живая. В ней кровь горячая течет. Это ж самое здоровье! Неси аккуратно, пока тепло не ушло. Домовые — они тепло уважают. Им за печкой сухо, да зябко порой от людского равнодушия бывает.

Обратный путь до дома прошел в почти полном молчании. Даня нес бидончик осторожно, стараясь не размахивать им, чтобы не сбить ту самую драгоценную пенку. Тепло от металла передавалось через пальцы, поднималось по руке и странным образом успокаивало.

Он впервые в жизни держал в руках продукт, который не прошел стадию фабричной обработки, пастеризации, гомогенизации и штрих-кодирования. Это была просто еда. Живая и настоящая. И именно ее он собирался отдать невидимому духу.

Когда они вернулись в дом, солнце уже окончательно разорвало тучи, и горница была залита ярким, золотистым светом. Пылинки танцевали в солнечных лучах, придавая воздуху плотность.

Дед Матвей молча сел на лавку у окна и достал свой складной нож, всем своим видом показывая, что его роль окончена. Дальше дети должны действовать сами.

Даня глубоко вдохнул. Он подошел к столу, взял кузнецовское блюдце с нарисованной синичкой и осторожно понес его к печи. Варя шла следом, на цыпочках, боясь нарушить торжественность момента.

Место за печью было темным. Там всегда царил полумрак, пахло золой и сухими вениками. Между беленым боком печи и бревенчатой стеной была небольшая ниша, выступающая в роли полочки. Именно туда дед Матвей клал запасные спички.

Даня аккуратно поставил фарфоровое блюдце на эту деревянную полочку. Золотая каемка тускло блеснула в полумраке. Затем мальчик открыл бидончик. Сладкий молочный дух снова поплыл по комнате.

Даня медленно, стараясь не пролить ни капли, начал наливать молоко в блюдце. Белая, пенная жидкость покрыла синичку, заполнила фарфоровую емкость почти до самых краев. Тепло от молока мягко коснулось лица мальчика.

— Готово, — прошептал Даня, выпрямляясь.

Но его рука, державшая бидон, дрогнула. Одна-единственная, крошечная капля теплого молока сорвалась с края и полетела вниз.

Даня зажмурился. Блин! Только не это! Дед же говорил про идеальную чистоту и порядок! Капля ударилась о широкую, гладкую половицу прямо под полочкой.