Александр Рыжков – Этот русский рок-н-ролл (страница 13)
По пути на север, за тонким рулём, пересидели все, не удержались. Последний дождался своей очереди уже за Каширой.
Машина свернула направо, не доехав совсем чуть-чуть до Большого Кольца и затерялась на северо-востоке области. Там, за многометровым каменным забором, её вновь разобрали до винтика рукастые люди в синих халатах. И пока Индеец «мариновался» в Лефортово, окончательно созрели и легли на московские столы рапорты о невероятной технической «начинке» удивительной машины.
После допроса, по расписанию случилась «гулочка», и конвойный, вместо того чтобы доставить арестанта в камеру, завёл его в прогулочный дворик. Фланируя от стены к стене и глядя на клетчатое небо, Индеец обдумывал произошедшее.
«Протокол ни о чём... Онегин... Чёрт! Смотреть надо было внимательнее... Камеры! Где были камеры... Кто-то большой и важный наблюдал за мной, как за зверьком. И всё! Иного смысла в этом фарсе не было!»
Он даже остановился и замер, перекатывая звонкие мысли в голове, когда стальная дверь скрипнула и выпустила во двор нескольких арестантов. «Развинчанные», словно обезьяны, эти «пассажиры» вели себя дерзко и понятий не соблюдали. Робы лефортовские, а повадки - бутырские. «Блудни на передержке. Дешёвые бакланы».
Индеец бросил взгляд по периметру стены и срисовал четыре камеры по углам дворика.
«Театралы х*ровы... Хотите катарсис? Будет!»
Двое молодых присели на «корты», натужно гогоча, остальные встали в круг и завели беседу, поглядывая на Индейца. Тот ухмылялся, не выпуская из виду «уставших щеглов».
«Понторезы. Тьфу!»
Привычка сидеть на «кортах» выдаёт в человеке бывалого сидельца. В прежние времена, такие люди годами топтали промзону и научились давать отдых ногам, даже если присесть некуда или запрещено.
Сейчас же, как правило, это не более, чем романтичный флёр. Что-то подобное есть у американцев. «Крутые» образы дополняют свободные штаны с приспущенной талией. Мол, привык и так, без ремня. Как в тюрьме.
Из круга арестантов вышла щекастая роба и, прилепив улыбочку, направилась на полусогнутых в сторону Индейца.
- Слышь, чухан, я тут прошлым разом чётки посеял. Не ты закрысил? - «щекастый» явно желал конфликта.
Медлить было нельзя.
- Ты ничего не попутал, дядя? - медленно, сдерживая логоневроз, процедили губы.
«Щекастый» приблизился вплотную и продолжил, смрадно выдыхая в лицо.
- Чухан и есть. Вы ж там все чуханы, шахтёры, б*ядь! Как вы за*бали с вашим Донба...
Хлёстко, словно часовая пружина, индейское тело впечатало лбом чуть повыше того места, которым говорил «щекастый». Тот сразу «потух» и завалился на спину, хрустнув затылком о бетон. Две алые струи зажурчали ручьями, запузырились в ноздрях и утекли за уши.
- Мусорской картуз ты посеял, гнида, а не чётки! - сказал Индеец и поднял глаза в сторону угловой камеры. - Получше никого не нашлось, кроме этого, с замахом положенца и манерами тузика?
Подоспевшая ночь наградила арестанта мраком ШИЗО. И снился ему сон. Тот самый, что всегда приходил перед чем-то важным. И не сон даже, скорее воспоминание. К началу декабря четырнадцатого года, Городу стало совсем тяжко. Словно весенний паводок подобралась гуманитарная катастрофа. Голод. Нет, в центре, по-прежнему, жизнь как-то текла. Даже работали некоторые рестораны. На окраинах же и в депрессивных посёлках агломерации всё было по - иному.
Молодые да продуманные свинтили оттуда давным - давно, смекнув, что ждать у моря погоды не стоит. Остались одинокие старики, да инвалиды. Они и в прежние, сытые времена-то никому не были нужны, а уж тогда... Отделения украинской почты стояли заброшенными, пенсию не разносили по домам. Кое - где ещё работали банкоматы. Но где банковские карты и где убогие люди... Дрожащие руки не могли поставить подпись в ведомости, полуслепые глаза едва различали цифры. Какие банковские карты?! В морги повезли первых покойников не с минно-взрывными травмами... Высушенные, изнуренные тела. Одну пожилую семейную пару обнаружили, спилив замок старого домика. Те, так и ушли, лежа в своей постельке, обнявшись и почернев.
Захар приказал воякам вскрывать продуктовые склады, а гуманитарщикам - наладить раздачу провизии самым беззащитным.
Вскрыть-то вскрыли... Да только все базы стояли заброшенными с июля месяца, и почти весь товар пропал. Спасали то, что ещё можно было спасти. Индейца откомандировали охранять гуманитарщиков. Там, на овощной базе, он и увидел её. Б*ядину-б*ядищу.
Всю войну индейские глаза оставались сухими. Ни разорванные тела, ни смерти близких не выдавили из них ни слезинки. А тут - такое...
С этой девкой он был знаком шапочно, сторонился и даже брезговал знакомством. Та вела себя вульгарно, спала со всеми подряд, да и умом не блистала. Одно слово - б*ядина. Году в десятом, лаборант даже поддался стайному демону осмеяния. Скалил зубы вместе со всеми, отпуская сальные колкости в её адрес.
Восемь бойцов прошлись по ближайшим квартирам, нажимая на звонки и прося о помощи.
Нужны были волонтёры на овощебазу, чтобы сохранить оставшееся и раздать старикам. Большинство отворачивалось, некоторые даже не открывали дверь, прячась под одеялом. И когда закончились адреса, а командир в отчаянии страшно заматерился и сплюнул, к воротам потянулось несколько теней, подгоняемых ледяным ветром. Бойцы выдохнули с облегчением и провели добровольцев на рабочие места. Индеец же, стоял в охранении на дальних воротах. Крепко замёрз, и командир позволил зайти погреться. Едва переступив порог бокса, он замер. Б*ядина-б*ядища по прозвищу Сама-Сама и ещё несколько женщин сидели рядком, перебирая гнилую картошку. В каком-то нелепом наряде, порванных колготках и перепачканная картофельной слизью, она молчала. Её лицо оставалось спокойным и светилось, словно мрамор. Взоры их встретились.
Узнав лаборанта, Сама-Сама улыбнулась ему такой чистой и детской улыбкой, что слёзы предательски брызнули из индейских глаз. Он, пряча лицо и сложив руки под «веслом», стал озираться по сторонам, но других «прекрасных лиц» из прежней тусовки здесь не наблюдалось. Только она.
«Как же я мог! Как же стыдно... Провалиться бы, да не выйдет». Дыхание перехватило, а зуб захрустел от того, что стал свидетелем почти библейского сюжета. Хотелось взорваться, отдать сухпай, мыло, перебрать вместо неё картошку. Но он ничего не сделал. Просто стоял и смотрел, не мигая. А слёзы всё лились... Лились по его грязным щекам, и сдержать их не было сил.
На третье утро, щурясь от нестерпимо яркого света, Индеец вышел в коридор и встал у стены. Трое суток полной темноты выгрызали глаза. Конвойный запер дверь ШИЗО и сделал шаг в сторону.
- Пошёл.
Хата приняла его как родного, накормив чем - то горячим и вкусным. Всё было как прежде. Сон, мысли, «гулочка»... Всё, кроме одного. К Индейцу подселили соседа.
Звался он Костиком. Роста небольшого, субтильный, тонкие пальцы и пронзительные глаза. Тридцати лет. А ещё, чем - то неуловимо смахивал на инфанта - Лариосика. Двигался и говорил неспешно, вкрадчиво, будто извиняясь за то, что вынырнул из своего мира и наследил в чужом. Как там? Нежно-неуместный?..
«Жаль, что не Юрий. Был бы Деточкин. А впрочем, какая разница? Деточкин и есть». Индеец улыбался мыслям, перебирая в памяти мизансцены любимого фильма «Берегись автомобиля».
По легенде соседа, его (нацбола) закрыли за дерзкие акции, разумеется, политические (крепко насолил кому-то). Но, слабо верилось. На нацбола Костик явно не тянул.
Или это стереотип? Бедовые парни в чёрной коже, с бугристыми черепами. Может быть... Может ему, как и Лариосику, нужен стакан? Катализатор, без которого не заводится машина разума и воли, кемарящая в хилом теле. Возможно. На киче не узнать. Но вернее всего, а Индеец не обольщался, Костика давно сломали. И теперь он отрабатывал свои «грехи» ушами. То бишь, подьячил «наседкой на доверии».
Контрразведка, а была это именно она, обнулив грубые методы, вроде «щекастого», понизила градус и взялась за тонкие инструменты. На четвёртые сутки беспонтовой болтовни, «Деточкин» деликатно подобрался к теме Донбасса и справедливости.
- Но они же вас предали! - Костик явно искал хотя бы условной поддержки. - Кремлёвские! Седьмой год этой бодяге, а те - всё партнёры! Наши дедушки в 4 года уложились!
- Ну, во-первых, не предали, а кинули, - Индеец лежал на спине и шевелил губами неспешно, глядя в потолок. - Неуместными категориями глаголишь. Предать можно идеалы или товарища на поле боя. А тут...
Присягу никто не нарушил, и нет никакой внятной идеи. Когда жареный петух клюнул, спешно отжали Крым, без которого сыпалась монолитная ПРО. «Русская весна» - красивая риторика, но она не в счёт, глупо выдавать желаемое за действительное. Просто все истосковались по смыслам, вот и загрустили, обломавшись.
- Тогда, что это, б*ядь, было вообще?!, - сосед заёрзал на шконке, прикусив пунцовую губу.
- А просто халдеи просчитались маненько, - Индеец приподнялся на локте, глядя на собеседника, - и всё.
- Да ну на*ер такие просчёты!
- А когда здесь было по-иному?
- А не надо было х*рить красный флаг!
- Да дело не во флаге! Не надо было х*рить то, за что заплачено кровью миллионов! Вот вы, нацболы, о чём вы?!
- О справедливости!
- Мимо! Конторой ошибся! Сходил бы в монахи, да и то не факт! И вы всерьёз полагаете, что смена геральдических цветов и текста конституции что-то изменит? Пусть новые флаги, но люди-то прежние! Может оно и к лучшему, что всё это б*ядство расцвело не под красным флагом...