Александр Рыжков – Этот русский рок-н-ролл (страница 12)

Такого финала он не представлял. «Стоп! А почему «оливковый» травит воздух?! Они что, не закопают меня в посадке...?» Игла, проткнув штанину, вошла в бедро. За нёбом запершило, по венам разошлась теплота. Потом стало душно, пол неестественно качнулся и... Всё. Отключился.

Пробуждение вышло неловким. Завёрнутый в зеркальное спасательное одеяло, словно в кокон, Индеец чихнул. Его «попутчики», прежде раскрепощённо болтавшие, вдруг осеклись и замолкли. Эти знали, что во сне или в отключке рефлекс чихания не работает. Который час? Белёсое небо плыло в окне небрежным туманом. А еще, видимо, под действием «лекарства» Индеец обмочился... Совсем неловко. «Оливковые», раскатав кольца балаклав по лицам, склонились над телом.

- М.. Мне нужно ф... В туалет, - логоневрозный тик был непобедим.

- Не нужно.

Через минуту свежая игла проткнула фольгу одеяла и всё повторилось опять.

Второе «воскрешение» случилось уже поздней ночью. Незаметно, без предательского чиха. «Оливковые» молчали, на заиндевевшие стекла давил непроглядный сумрак, а воздух сотрясали сотни ревущих моторов. Два часа толкался бусик в мегаполисных пробках, пока, наконец, не нырнул в неприметные ворота и не замер. «Вот оно! Повторение пройденного. Прощайте шнурки... Прощай ремень...». Высохнув после казённого душа, Индеец натянул на себя свежее исподнее и грубую арестантскую форму.

За облачением должен был следить корявенький охранник, увлечённо поедавший дешёвый гамбургер.

- Где я? - поинтересовался у него Индеец, без надежды что-либо услышать.

Бесцветное лицо перестало жевать, закашлялось и выдохнуло с укоризной набитым ртом.

- Лефортово.

За свежеиспечённым арестантом явился конвойный.

«Лефортово... Стало быть, «оливковые» – это «конторские». Интересно, на чём я прокололся? Как вычислили? Вроде, нигде не косячил... Хотя... «ТелеграМММ». Это же их гешефт». Промах вышел, когда троян, внедрённый членам стаи, начал скирдовать не только геолокацию терминалов, но и скрины. Если «залезть» в «ТелеграМММ» невероятно трудно, или, как говорят создатели, практически невозможно, то не ломай попусту голову! Снимай фотографии-скрины с экрана смартфонов, фильтруй мусор и читай переписку! «Нет, безусловно система сквозного шифрования годная вещь! Но...»

Индейский троян вошёл в конфликт с программной частью мессенджера, занятой примерно тем же. Сбой зафиксировали рядовые «конторские» технари на севере.

А когда вскрылись детали переписки, подключился профильный отдел. И сразу же интерес вызвал наблюдавший за каналом невидимка. То есть он, Индеец. Теперь уже его геолокация стала активной точкой на карте города у «конторских». Пора забыть сказки о независимых мессенджерах. Театральные фоточки со связкой ключей и запиской на столе - наживка для простаков. Читает переписку тот, кто «девушку танцует».

А ещё арестанту вспомнилось, как за неделю до его «приёмки», возле СТО крутились какие-то ремонтники в абсолютно новых робах...

«Мда... Попал».

- Лицом к стене! - конвойный за спиной хрипел простудой.

Загремело, перекатываясь, нутро массивных замков.

- Проходим!

Язык не поворачивался назвать это камерой. Небольшое, чистое помещение, на стенах - светлая краска. Две приличные шконки... Камера для двух сидельцев!!! Чистый умывальник, крепкий стол и два табурета. В потолочном патроне - энергосберегающая лампочка! Эту не располовинить диодом, не то пальто. Не выйдет отвратительно мерцающий, желтушный свет. «А как же «Всё ночи полные огня»?! Или у них на ночь свет выключают?» И... Нет, не параша, унитаз! Белый!!! Хата не обжита, значит будут «мариновать». Один, в собственном соку. Молчание и время. Мясо и то желательно промариновать перед тушением, лучше усваивается. А уж человека...

«И всё-таки... Откуда здесь запах тоски? Это же не кича, а курорт! В каком-нибудь шахтёрском профилактории обстановка куда печальнее...» Видимо, у каждого герметичного социума свой температурный режим готовки: что для дончанина - норма, то москвичу - смерть!

Молчаливый конвоир захлопнул снаружи дверь, взглянул на арестанта сквозь «кормушку», окончательно всё запер и ушёл, звеня ключами. Индеец лёг на матрас, улыбнулся и уснул.

Скрипнули петли. Поток коридорного света хлынул сквозь кормовую дыру. И вместе с ним на маленькую дверную полку толкнули два хлеба, миску и кружку зелёной эмали.

- А литература будет? - в Индейце ожили кичёвые привычки.

- Смотря какая, - голос «кормильца» подвис эхом за дверью.

- Достоевский есть?

- Всегда есть.

- Благодарочка! - тюремным этикетом отозвалась хата.

Баланда пахла едой. Удивительно... Хлеб нарезали горячим, а из большой кружки паровал кипяток, вроде из цикория. «А туберкулёз?» И ложка замерла меж пальцев арестанта.

- А по*ер! - он отрезал вслух, вздохнул и пододвинул миску.

Достоевского принесли. Индеец, наконец, осилил роман «Бесы». Раньше не выходило, уж больно тяжёлый слог. Теперь же, время и место располагали. После «проглотил» «Идиота», «Игрока» и «Карамазовых». Поля книг пестрели едва заметными карандашными малявами. «Дороги» работали и в Лефортово. Толковая придумка, учитывая, что Достоевского в тюремной библиотечке берут совсем нечасто.

После четвёртой книги Фёдор Михайлович начал раздражать. Твердело понимание, что он питается человеческим несовершенством и без него бессилен. Умиляться русскости в прозрачной слезе... В этом было что-то от господина Мазоха. А между тем, великая русская идея очень проста. Если отбросить все рефлексии по Достоевскому, то картина проясняется и звенит хрусталём. Русский – это не национальность. По Льву Гумилёву, быть русским - значит стать частью одноимённого суперэтноса.

А у каждого «супер» есть свой главный комплекс. У русских – это справедливость. С амбициями Третьего Рима. Справедливость, но только всеобщая. Даже в ущерб своей личной выгоде, прямой или косвенной. Надо навалиться всей общиной и вытолкать этот мир, как застрявшую в грязи машину. А потом ещё и отмыть. И всё это - до Второго Пришествия! Грядёт большая кровь. По - другому не будет.

Ибо не*уй.

Вот такая она, русская идея.

Дни шли за днями. Индеец втянулся в рутину тюремной жизни и даже стал получать удовольствие от вынужденного безделия. Сносное питание, сон, стройные мысли и «гулочка» в тюремном дворике день через день. Но однажды лязг тяжёлого замка случился вне расписания. Двухнедельный «маринад» подошёл к концу, и за ним пришли.

Молодой следак, или кто он там у них, старался, как мог. Сложно не расплескать образ волевого вершителя, когда тебе только третий десяток. Возрастом не вышел.

- Евгений Александрович. Как Онегина - небрежно представился «конторский». - Времени у нас предостаточно, спешить некуда, и разговор, надеюсь, не последний.

- Я присяду? - Индеец подошёл к столу, не отводя взгляд.

- Садись.

«Это он зря». «Тычут» те, кто не уверен. Тем более, старшему. И дело даже не в воспитании... Тут либо недо*б наставников (хреново научили), либо просто дурак. Скорее второе. Взял и вывалил б*дюмо, словно яйца наружу.

Евгений Александрович вёл протокол «по-старинке» - наливной ручкой. Не спешил, определённо кайфуя.

«Parker монументален, а почерк... Почти. Завитушками частит. Каллиграф Каллиграфович, мать его».

- Число, месяц и год рождения? - бубнила казённая мантра следаковскими губами.

Напольные часы из прежних времён отщелкивали вечность, а перо скользило по бумаге размашисто, как конёк фигуристки, оставляя за собой протокольные буквы и цифры. «Залипнув» на пере, Индеец провалился в некое подобие транса. Это завораживало. Смотреть на «писаря» не хотелось. От Онегина в Евгении были разве что ухоженные ногти. Всё остальное не дотягивало: невнятные черты лица зализаны автозагаром, недешёвая одежда сидит как-то криво, да и вообще, дурная театраль разит провинциальным ТЮЗом.

- Вот здесь. С моих слов записано верно, мною прочитано, число и подпись, - следак развернул лист протокола и пододвинул к Индейцу.

«А Parker не дал... Жмот».

Индеец «подмахнул» казённую писанину с улыбкой Моны Лизы.

- Это смешно? - «Онегин» явно пересаливал лицом.

- Отнюдь.

Стереть улыбку не выходило, и арестант продолжил почти с издёвкой:

- Разрешите поинтересоваться, гражданин начальник, что с моей машиной?

- Она у специалистов.

***

«Упаковав» Индейца на мушкетовской заправке, «оливковые» заскочили в микроавтобус и захлопнули дверь. Все, кроме одного. Тот, довинтив крышку бензобака Волги, уселся за тонкий руль. В юности, ему доводилось водить советские машины. Учили. Следуя заветам отцов, «оливковый», выжимая сцепление, провалился левой ногой в пустоту.

Затем, схватившись рукой за рычаг КПП, окончательно «залип» системной ошибкой. Волга догнала бусик только за вторым кольцом.

Разобравшись что к чему, новоиспечённый волговод «отрывался по полной». С детским восторгом нажимая акселератор, скакал из ряда в ряд, перестраиваясь, словно безбашенный водитель спорткара. Машина не возражала. На генерала Антонова, рулевой мазды пытался было урезонить дерзкого «колхозника», но разглядев над улыбчивым лицом шофёра «музейной рухляди» скатанную в кольцо балаклаву, закрыл форточку.

«Выключив» Индейца первым уколом, группа захвата тормознула на заправке. И пока бензин заливал бак бусика, «оливковые», потягивая кофе из картонных стаканчиков над открытым капотом двадцатьчетверки, обсуждали что-то с жаром. Их суровые лица разгладились улыбками, когда стали «решать» с помощью спичек, кто поведет Волгу следующим.