Александр Руджа – Не чужие (страница 51)

В одиночку идти почему-то получалось еще медленнее, чем обычно — да еще солнце, хотя уже и перекатывалось помаленьку за заросшую камышом речку, знаменуя приближение вечера, все равно палило, будто Соединенные Американские Штаты напалмом, подавляя колониальные восстания в свободолюбивом Китае. Рекордные температуры, черт возьми, старожилы не припоминают аналогов. Какого дьявола нужно было делать душ так далеко, в целях физкультуры, что ли? И куда, черт возьми, подевалась та же Алиса?

Занятый мыслями, я завернул в душевую — она не была общей, но разделение на мужскую и женскую половины было больше номинальным, потому что я был один, а девчонок — целых пять. И как раз одна из пятерых мылась сейчас в открытой кабинке.

Она стояла спиной, подставив лицо тугому потоку воды, хлещущего с закрепленной слишком высоко лейки. Короткие волосы со странным фиолетовым отливом казались сейчас иссиня-черными. Перламутровая вода стекала по обнаженному телу, сияющему, как раковина. Рядом на полочке лежала губка, мыло и стояла длинная бутылка детского шампуня «Кря-кря».

Шампунь меня добил окончательно.

Варианты действий? Тихонько развернуться и уйти? Зашуметь чем-нибудь в тамбуре, дать ей время одеться и привести себя в порядок? Безразлично пройти к дальней кабинке, дескать, и не такое видали? Хорошее было бы решение, только неправильное — мне на нее таким манером как бы плевать, получается? Нет. А что тогда? Выходит, лучше всего уйти, пропустить эту неприятную ситуацию вовсе. Или нет?

И все это время я, конечно, косил невольно на плещущееся под душем чудо, изящную обнаженную фигурку, на тонкую талию, по которой стекали потоки воды, на острые лопатки, ходящие под тонкой светлой кожей, на аккуратную идеальную попку, на то, как Ленка переступала с ноги на ногу и медленно наклоняла голову сперва к одному, а потом к другому плечу. Словно в этом была какая-то неизвестная мне магия, тайное колдовство… И все время билась в голове мысль: чего ты стоишь, дуралей? Делай уже что-нибудь… Делай!

Пока я раздумывал над блестящими стратегическими маневрами, Лена закончила рассматривать головку душа и повернулась.

Не знаю, какой реакции я ждал. Славя, наверное, вежливым ледяным тоном попросила бы выйти. Алиса обязательно сказала бы что-нибудь на тему нерегулярного подросткового секса и многозначительно ухмыльнулась. Мику закрылась бы и покраснела. Ульяна завизжала бы — сто процентов. А Лена… Лену я тогда почти что не знал.

— Привет, — сказала она.

— Э-э-э-э…

— Я сказала «привет». Ты ждал чего-то иного?

Стариковским кашлем заскрипел заворачиваемый кран. Вода остановилась, только одиночные капли еще шептали по полу о чем-то своем. Иногда их звуки напоминали хихиканье.

— Ну…

— Помыться собрался? Я уже заканчиваю. Подашь полотенце?

— А-а-а-а… — я решил завязывать с междометиями. — Вот. Держи.

— Спасибо. — Она завернулась в длинное полотенце одним протяжным движением и, шлепая босыми ногами по кафелю, прошла к стене, где на крючке висели белье и одежда.

— Не ожидала, что ты зайдешь, потому далеко повесила, — буднично объяснила она и, повернувшись спиной, принялась деловито натягивать на влажное, разгоряченное после душа тело трусики.

Я пришел в себя. Ох и непросто это…

— Лен, что это было? — Она непонимающе помотала головой.

— О чем ты?

— Ну… вот это вот все с приветствием и отношением.

— А что не так с отношением? Или ты думаешь, что заслуживаешь чего-то особенного?

— Блин… Опять ты с этим вот «ежовым подходом». Понимаешь, ощетиниваешься иголками во все стороны…

— Я поняла сравнение, спасибо.

— И?

— Может, ты и прав, — задумчиво сказала Лена, прекратив на секунду вытираться. Это здорово отвлекало. — Может, и не стоило бы так поступать. С другой стороны, какая разница? Один черт мы здесь все равно, что мертвые — если не сегодня, значит, завтра. А какие церемонии между братьями-мертвецами?

Я вздохнул.

— Лена… Не говори так. Просто не говори. Так… так нельзя. И да, может, завтра в очередной раз прилетят тряпки и вынесут весь наш город направленным плазменным залпом, и мы все сваримся здесь заживо, превратимся в спокойную однородную протоплазму, но только это будет завтра. Не сегодня. Сегодня мы все еще живы.

— Да? — ее это, кажется, позабавило. — А как ты определяешь?

Вопросик.

— Мертвецы не испытывают чувств, — нашелся я. — Никаких эмоций. Любовь, ненависть, вдохновение, ярость… Даже усталость им неведома — а я сейчас чувствую, что чертовски устал. А значит, следуя формальной логике, никакой я не мертвец.

«И еще они не потеют!»

— Любовь, значит, неведома… — цедит сквозь зубы Лена. Чем-то ее мой ответ не устроил. — А как ты думаешь… Что такое любовь?

Вот еще один отличный вопрос. А главное, очень уместный. Но чует мое сердце, если я сейчас бухнусь на колени и признаюсь Ленке в чем-нибудь этаком, она не оценит. Не тот человек, не то место, да и время не то. Кончилось наше время.

— Любовь — это восторг, вошедший в привычку, — придумал я с ходу экспромт в духе Оскара нашего Уайльда. — Воображаемые узы, сковывающие прочнее всего.

— А разве это хорошо? — ее зеленые глаза, кажется, сверлили во мне дыру.

Я пожал плечами.

— Считается, что да.

— Любо-о-о-вь… — протянула девушка презрительно. — И ты тоже… Конечно, тоже, от Алисы-то небось в трусы ссышься. И теперь думаешь, что знаешь, что такое неразделенная любовь, и боль, и разбитое сердце, и чуть ли не плачешь в подушку по ночам, и стихи, наверно, тоже пытаешься писать. «Рыжие косы — летние грезы». Так?

Я иронически промолчал, потому что это было дешево, просто и не требовало особой отдачи, я это давно сообразил. Насчет слез в подушку она, конечно, не угадала, а так довольно близко.

— Это не любовь, — сказала Лена. — Это такой, знаешь, третий бульон, который дают совсем слабым пациентам в больничке. Слабые отголоски запахов, отдаленные призраки вкуса. Это как описывать ураган словами «легкий ветерок, вроде бриза». Да что вы вообще знаете о любви, несмышленыши?

— Наверное, мало что, милая, добрая старушка, — согласился я и этим вроде бы немного сбил ее язвительное настроение. Лена покачала головой.

— Что вы знаете о любви, — медленно повторила она. — Не ваши розовые зефирные страдания. «Ах, она меня не любит. Ах, он на меня не посмотрел»… А такой, ради которой можно убивать, можно умирать, можно навечно застрять в черной, безвыходной пустоте без надежды на исцеление?

У меня похолодело внутри. Она ведь про себя сейчас говорила, себя описывала — свою боль, свои страдания, свои ошибки.

И я мог ей помочь.

— Расскажи мне.

Она рассказала.

Началось все года два назад, незадолго до прибытия тряпок на наш многострадальный кислородный шарик по имени Земля. У Лены была мама и бабушка — почти полная семья, если по нынешним-то стандартам. Когда Лене было года два, мама умерла, других родных у Лены с бабушкой не было, и они остались вдвоем. А потом…

— Как у тебя с родственниками? — деловито осведомилась девушка. С бельем она справилась и теперь сидела рядом со мной на мокрой и скользкой от мыла лавке в предбаннике душевой. От нее пахло сладковатым шампунем, на слегка и небрежно просушенных волосах все еще оставались маленькие водяные капельки. Я старался слушать внимательно, но боже ж ты мой! — до чего это было непросто.

— Можно сказать, отсутствуют.

— Повезло тебе, — Лена погрустнела. — Ну, ты понимаешь, о чем я: это тепло и забота, и счастье, когда они есть, и они хорошие. А когда с ними что-то случается… Счастье уходит первым. Да и с заботой выходит не совсем так, как ожидалось.

— Что?

— Бабушка получила апоплексический удар. Также известный, как ишемический инсульт. Закупорка кровеносных сосудов головного мозга. Вот так просто — просыпаюсь я однажды утром, а она лежит в своей кровати, вся, прости пожалуйста, в рвоте и дерьме. Встать ночью не могла, ноги не работали. Только посмотрела на меня задумчиво и сказала: «Внучка, что-то со мной не так».

— Больница?

— Приехали быстро, осмотрели, диагностировали. Госпитализировать отказались — сказали, домашнего ухода достаточно. Полный покой, лекарства и телевизор.

Я хватанул ртом воздух.

— Что? Да с ней же постоянно нужно сидеть, каждую минуту быть рядом, переворачивать, мыть, горшок выносить, а ты же одна была, и сколько тебе лет тогда было, пятнадцать? Суки, суки…

— Наверное, им нужно было денег предложить, — пожала плечами Лена. — Только я не догадалась, маленькая была, ты прав. Добрые доктора, правда, пообещали три раза в неделю присылать медсестру и делать уколы, и один раз — сиделку, чтобы меня подменять. Может, у них правда не было мест в больнице, а может, отчетность не хотели портить, понятия не имею. И да, они даже приходили, честно кололи и сидели у кровати — три раза и раз в неделю. То есть я имею в виду первые полгода.

Я ничего не сказал. В горле першило.

— Сначала говорили, что она еще может восстановиться, — задумчиво сказала Лена. — Пару десятков уколов, два-три месяца покоя, и наступит ремиссия. В самом крайнем случае дадут инвалидность и приставят персонального доктора. Я верила — врачи же, плюс наша медицина лучшая в мире. А через три месяца у нее начали отказывать руки.

— Черт…

— Раньше она хотя бы могла приподниматься на кровати, есть самостоятельно, умываться из миски… Теперь стало хуже. Лекарства не помогали. Через полгода сиделка приходить перестала — сказала, дальше можно только за деньги. А денег у меня не было, мы жили на бабушкину пенсию, сорок пять рублей.