Александр Руджа – Не чужие (страница 50)

Он задыхается. Видимо, угон корабля в открытый космос — это самое страшное, что он может предположить. Любит человек свою посудину. Это хорошо, когда любишь хоть что-нибудь. Хотя бы и блестящую железяку в километр диаметром. Плохо, когда ты любишь только это.

— Похоже, пора немного прижечь нашего почетного пленника, — решаю я и киваю Алисе. В ее глазах светится откровенная радость. Еще бы! В кои-то веки мы не ведем бесполезные разговоры, а по-настоящему что-то делаем.

— Попробуйте! — выплевывает товарищ Болеслав. Лицо его словно заостряется — он и в самом деле не боится умереть. — Я-то сдохну, и вы так и не добьетесь своей цели — какой бы низкой она ни была!

Что-то его на высокий слог понесло. Или, что более вероятно, просто тянет время.

— Нам нужен пульт, капитан, — говорю я, словно заклинание. — Нам отчаянно нужен ваш пульт.

Болеслав Хайпаэр глубоко вздыхает.

— Что ж, в таких условиях, я вынужден подчи…

Он прыгает и застает нас врасплох. Это великолепный, потрясающий прыжок с места безусловно олимпийского уровня, сделавший бы честь любому легкоатлету мира. Он не машет руками, не проводит гипервентиляцию, даже почти не приседает — и вдруг взвивается в воздух почти на два метра, словно изогнутая каким-то немыслимым образом пружина.

И его правая рука ныряет за пазуху.

Когда я сказал, что прыжок капитана застает нас врасплох, я был не совсем точен. Алиса, возможно, и не ожидала от немолодого с виду офицера такой прыти. Но отреагировала мгновенно и точно. Она взмахнула поперек летящей над нами, изогнутой фигуры сверкающим оранжевым клинком, который, кажется, рассыпал в воздухе горячие блестящие искры, словно бенгальский огонь.

Крик оглушает всех. Что-то приглушенно пищит Лена, на которую свалилась большая часть орущего капитана Хайпаэра. Сипит Мику, которой тоже досталось. Беспощадно и довольно ухмыляется Алиса.

— Знаешь, как я потеряла в свое время руку? — размеренно говорит она. — Я как-то не рассказывала ребятам, не было настроения. А теперь есть. Рассказать, капитан?

Хайпаэр не отвечает, потому что орет и хрипит. Мику, дрожа, как больная, отпихивает от себя конвульсивно подергивающуюся руку капитана. Рука лежит отдельно от тела, она отрублена почти у самого локтя, обрывки одежды еще тлеют у места среза веселыми светлячками.

Одуряюще воняет горелым мясом.

— Один из первых ударов ваших чертовых штурмовиков был по району плотины, — говорит Алиса. — Это было разумно, лишить нас источников энергии. Не говоря уже о заводах, производстве алюминия и титана. Но не сложилось. Тогдашние зенитчики — светлая им память — прикрыли все-таки и ГЭС, и промзону. А вот на жилые районы их не хватило. Дома развалили до основания — строители не рассчитывали, понимаешь, на удары плазменными орудиями. Там-то меня и привалило куском стены.

Она водит перед собой шкворчащим оранжевым энергетическим лезвием стека.

— Пролежала я так, под стеной, почти сутки. Орала, умоляла, звала на помощь. Только таких, как я, было еще много десятков. А писк шестнадцатилетней соплюшки из завалов никто, конечно, не слышал — вокруг выли сирены, рычали грузовики и бульдозеры, срывая голос, орали другие люди, которым тоже нужна была помощь. И может, намного больше, чем мне.

Двадцать один.

— Забавная штука… — вот только в голосе девушки ничего забавного нет. — Первый час вокруг меня стоял будто бы многоголосный хор, человек тридцать, такое впечатление. Часа через три в этом хоре появились паузы и провалы. Через шесть часов, к утру, вокруг оставалось, похоже, никак не больше дюжины выживших. Я до сих пор помню их имена: Игорь, Людмила Петровна, Олечка с пятого этажа, ей было лет девять… Собака с первого очень страшно выла, потом рычала, потом выла снова. А через сутки я была уже одна.

Алиса безо всякого сожаления пинает корчащееся на полу тело.

— В итоге меня спасли, конечно — вот только не всю. Некроз тканей, правую руку пришлось того… укоротить. Но когда я лежала там, под рухнувшей на меня стеной, и слышала, как по лицу течет и сворачивается в густую кашу кровь, как медленно отнимается чувствительность, мне пришлось передумать много всякого. И одна из мыслей была такая: если тебе приходится выбирать между долгой и короткой болью, ты полный кретин. Выбирать здесь нечего. Долгая боль сводит с ума. А короткая…

Горящее лезвие замирает в сантиметре от горла капитана. Потрескивают, сворачиваясь и сгорая, темные волоски бороды.

— Короткой ты попросту недостоин, — заканчивает Алиса и отворачивается. — Саш, разберешься без его помощи?

— Угу, — подтверждаю я безо всякой, впрочем, уверенности. — Эй, скепп!

— Skeppʼs ki da, — отвечает приятный голос. Ну, до чего же все замечательно!

Теперь нужно быть очень осторожным и немногословным. Чем меньше уточнений, тем лучше.

— Скепп, — кряхчу я, — леге навис…

— Kaputes proba es notht da, — откликается корабль. И ничего не происходит. Лена задумчиво шевелит губами.

— Ну, что там? — торопит Алиса. Время действий прошло, и ей снова скучно.

Я мучительно соображаю.

— «Капитанский»… что ж это такое, дьявол… Ага, «проба», вроде как доказательство… нет, подтверждение. Вот оно! «Нужно капитанское подтверждение!»

— И чего ты так радуешься тогда? — резонно интересуется Славя. — Капитан, кажется, не настроен с нами сотрудничать. Он вообще в отрубе валяется от потери крови.

— И ни на вот столько не жалко, — пожимает плечами Алиса.

— Хм… — окидываю взглядом многочисленные пульты. Эврика! — А радуюсь я по очень простой причине, Славяна Сергеевна! Потому что вот на том экране горит сейчас непонятное сообщение! А чуть ниже имеется пять зеленых точек. И черт меня подери, если это не для пальцев правой руки!

Восемнадцать.

Отрубленную руку прикладывает к экрану Лена. Ей, по-моему, это меньше всего противно. Неудивительно.

— Kaputes proba es ghed da, — радует корабль. — Skewe haeth.

Чертовы инопланетяне со своими мерами высоты! К счастью, для совсем тупых на показанной схеме прилагалось что-то вроде масштаба, опираясь на который и повозив по экрану дрожащим от напряжения пальцем, у меня получилось задать нужную высоту и примерные координаты.

— Haethʼs ghed da. Lego onginn nu da.

Вот теперь потеря высоты чувствуется — словно в самолете, попавшем в «воздушную яму». Слышен далекий гул, наверное, запускаются маневровые двигатели. Плевать. Остались мелочи — дождаться катера внизу и отправиться домой. Пара пустяков.

— Добивать будем? — Алиса показывает энергостеком на неподвижную фигуру капитана на полу. — На всякий случай?

Я отрицательно качаю головой.

— Мы — не они, Алиска. Мы не воюем с лежачими и ранеными. Детьми и гражданскими. Мы не инопланетные пришельцы. Мы люди. Всего лишь люди.

Она секунду думает, затем кивает.

— Корабль! — чужие слова уже почти без запинки срываются с моих губ. — Отпереть двери. Капитанское подтверждение!

— Выполнено, капитан.

Все идет по плану. Я смотрю на схему корабля на экране, если масштабы верны, то нам нужно пройти метров пятьдесят до ближайшего лифта, спуститься на шесть уровней вниз, а там уже и выход на причальную палубу почти сразу же будет. Мы не ранены и располагаем теперь кое-каким оружием. И у нас есть еще как минимум минут пятнадцать — более, чем достаточно на этот короткий последний рывок. Все будет хорошо, если…

Если только…

И тут я понимаю, почему нам никогда не добраться до нижней палубы.

Июль, как многие, наверное, догадываются, некоторые даже из личного опыта — чертовски жаркий месяц. Даже если проводить его, день за днем, на море, реке или океане. Солнце, кажется, сокращает и без того небольшое расстояние до земли, оно опускается пылающим шаром на виновато склоненные головы аборигенов и выжигает все мало-мальски связные мысли, кроме одной: в воду. Холодную воду. Сейчас же.

По непреклонному закону жизни, конечно, именно на середину июля всезнающее начальство запланировало очередные учения, максимально приближенные к боевым — благо собственно боевых действий тряпки в последние недели не вели, и их место в рейтинге популярности успешно заняли парни из штаба. Учения. В индивидуальных капсулах-имитаторах, установленных в тесных непроветриваемых помещениях. Без кондиционеров и воды.

Интересно, почему приближенные к боевым условия обязательно включают в себя жару с духотой? Нет ли возможности сделать их чуточку более комфортными? Одно утешение — штабные гении в этот раз страдали точно так же.

Но это все лирика. Отбыв свои законные четыре часа в парилке и не менее шести раз рассказав экзаменаторам о своих действиях в случае ядерного взрыва, прорыва плотины с затоплением города, и чуть ли не извержения вулкана, я наконец-то отправлялся домой, в специнт. А еще точнее, в душевую — от высохшей за лето земли натурально поднимался жар, как из духовки, дышалось тяжело, будто я шагал по сауне. Листья на деревьях пожухли, собаки лежали в чахлой тени, как мертвые, шевеля иногда хвостами. Кошек вообще было не видать, у них для отдыха, наверное, были какие-то свои секретные места.

Я завернул в наш мини-городок на территории, «Окорочков проезд», как его ласково называли наиболее остроумные парни в специнте. Здесь, в самом конце не слишком короткой аллеи, и располагалась наша душевая — с больной ногой шуровать по неровным бетонным плитам под палящим солнцем было очень приятно, как вы понимаете. Трудности закаляют, чтоб их, а постоянные трудности закаляют постоянно.