Александр Рудазов – Семья волшебников. Том 2 (страница 159)
Он отхлебнул еще, собираясь с мыслями, и сказал:
— В доме было полно тех, кому повезло куда меньше. Тех, кто бежал от побоев, пьянства родителей и надругательств. Тех, от кого отказались из-за уродств или юродства. Я знал, что от меня отказались с самого начала и бесповоротно, я знал, что не могу претендовать на любовь, и не цеплялся за воспоминания о матери или отце. Я не думал перед сном и не плакал в подушку, как иные мои друзья, гадая, почему меня не полюбили. Я не пытался тщетно заслужить объятий или доброго слова. Все эти трагедии, оставляющие на душах детей шрамы, не затронули меня. Мое сиротское детство было безоблачным.
Вератор говорил спокойно, но Лахджа почувствовала затаенную боль. Пожалуй, кривит все-таки душой великий дружбомаг, не настолько уж равнодушен он к этой теме.
— Детский дом при храме Юмплы был хорошим местом — детьми занимались монахи, нам давали все необходимое, — продолжал Вератор. — Особенно я любил брата Дженитиви, заменившего мне отца. Но куда большую роль в моей судьбе сыграл другой человек, почти случайный…
Майно принялся тихо-тихо тренькать на лире, а его лицо приобрело какое-то совершенно бессмысленное выражение. Вератор окинул друга раздраженным взглядом, но продолжил:
— Когда мне было около восьми, в нашем монастыре появился маг, остановившийся в монастыре на ночлег. Он гулял по монастырскому скверу и беседовал с архижрецом, а мы искали повода сбежать с уроков и посмотреть на него поближе. После занятий все дети сбежались на него посмотреть! Нам запретили мешать взрослым и скомандовали разойтись по комнатам. Но мы все пытались подкараулить его, застать за творением чудес, хотя и боялись, что нас заругают, что мы мешаем его отдыху. Маг оказался совсем юным и веселым молодым парнем и устроил детям настоящее шоу! Все эти мелкие трюки поразили наше воображение!
Вератор улыбнулся, явно снова вспомнив тот восторг, когда он впервые в жизни увидел настоящее волшебство.
— А потом, заметив ужасные шрамы на теле Дилании, он совершил нечто совсем чудесное, — сказал он. — Он положил руку ей на голову, что-то прошептал, и все ее шрамы, оставленные выплеснутой на нее пьяной матерью сковородой раскаленного масла… исчезли. Появилась нежная розовая детская кожа, на голове вместо ужасных рубцов появился пушок волос. Затем он подошел к другому ребенку и наложил на него руки. А потом еще к одному. Он исцелил тогда всех.
— Ого, — восхитилась Лахджа. — А как его звали?
— Его имя было Медариэн, — спокойно ответил Вератор. — Но тогда мне это ничего не говорило. Я подавил тогда в себе нахлынувшую робость и подошел к нему на ватных ногах. Я сказал, что хочу быть магом. Хочу исцелять людей, как он. Хочу уметь колдовать и делать жизнь лучше. Он улыбнулся мне, погладил по голове и сказал мне следующее, помню, как сейчас: «Я буду счастлив увидеть тебя среди абитуриентов в Клеверный Ансамбль через пару лет. Учись хорошо, будь добр и смел, верю, у тебя все получится».
Лахджа и Сидзука слушали с жадным интересом. У Мамико и Астрид горели глаза. Дядя Вератор оказался очень интересным дядей. С таинственным происхождением, сложной и трагичной судьбой…
— Тогда я еще почему-то пожалел, что он не мой папа, и мне стало стыдно и неловко — от его доброты, не обязывающей ни к чему, и от своего слабодушия, хотя я и не знал, как описать это чувство, — произнес Вератор. — Я и сейчас не знаю…
— Это не было слабодушием, Вератор-сама, — почти всплакнула Сидзука. — То была жажда любви.
— Да, именно она, — положил свою руку на ее Вератор. Их сияющие в лунном свете глаза встретились. — И после его отъезда все мы оставались под впечатлением от магии. Гужания — страна большая и процветающая, но в отношении волшебства — настоящее захолустье. Еще долго игра в чародеев оставалась одной из наших любимых.
Вератор с легкой усмешкой зажег пальцами трубку и затянулся.
— Тогда я твердо решил стать магом, — сказал он, выпустив дымное кольцо. — На меня произвело неизгладимое впечатление избавление от проблемы, сделавшей бы людей несчастными, непонятыми и искалеченными на всю жизнь, словно… щелчком пальцев. Кем бы была Дилания, оставшись калекой? Прачкой или швеей, работающей в темном углу мастерской, подальше от клиентов. Она бы вряд ли вышла замуж, вряд ли получила бы хорошую работу, которую заслуживала, вряд ли родила детей. А теперь этому року, уготованному ей ее матерью, было не суждено случиться. Я захотел это могущество себе. Силу, что меняет судьбы! Чего еще может жаждать разумный индивид?
— И что было дальше? — спросила Сидзука.
— В то время я замкнулся в себе, — продолжил Вератор. — Брат Дженитиви мягко сказал мне, что монастырь не сможет оплатить мое обучение в Клеверном Ансамбле, а известных родственников или благотворителей, взявшихся оплатить это удовольствие, у меня нет. Вся моя надежда только на стипендию…
Майно оставил лиру, встал и вышел на террасу покурить. Вератор, не обращая на него внимания, продолжал рассказ:
— И тогда я начал усиленную подготовку. Я не мог позволить себе таить надежду на яркий талант, который бы у меня открыли, явись я на комиссию. Но признаю — часто грезил я за книгой, полуприкрыв слипающиеся от усталости глаза, как все дивятся моему таланту, пророчат мне великое будущее, как я покоряю вершину за вершиной, вызывая зависть и восхищение у менее талантливых коллег, как тот же Медариэн разговаривает со мной уважительно и дружески, как равный с равным. Я старался гнать эти мысли. Подобные фантазии похожи на яд, отравляющий разум и бьющий в самое сердце, как только реалии жизни перечеркивают реальность. Но не грезить я не мог. Я жаждал волшебства, но единственная магия, что мне была доступна тогда — игра воображения. Также я подрабатывал. Мне необходимо было накопить денег на телепорт туда и на проживание до момента приема. Я принципиально не собирался выделять денег на билет обратно. Я не мог позволить себе и помыслить о пути назад в мир, где я не был волшебником. Я уже не видел иного будущего для себя. Только вперед.
Лахджа покосилась на распахнутую дверь. Майно курил так, будто у него была целая вечность. Теперь он сидел на корточках, пускал дымные кольца и трогал траву.
— …После экзаменов я с удивлением обнаружил себя в списке лучших, — скромно произнес Вератор. — Я не придал этому особого значения, ведь самое главное произошло — я поступил. Я смог это сделать. Да еще на стипендию. А значит, я стану волшебником.
— В списке лучших!.. — прижалась к нему Сидзука. — Какой же ты скромный, Вератор-сама! Ты ведь был лучшим в том году, самым лучшим! Девятьсот четыре балла! Слышишь, Мамико?
— Да… — почему-то немного съежилась девочка.
— Не дави на нее, — резко сказал Вератор. — Хватит. Если ты поступил, количество баллов не имеет значения.
Сидзука поджала губы. У нее явно было свое мнение на этот счет. И, кажется, они с Вератором уже не раз об этом говорили.
— Мам, а у папы сколько было баллов? — тихо спросила Астрид, ревниво косясь на Мамико.
— Восемьсот девяносто восемь, — шепнула Лахджа. — Он был четвертым.
— А-а, четвертым… — разочарованно протянула Астрид. — А чо не первым?
— Астрид, в Клеверный Ансамбль каждый год поступает около двенадцати тысяч индивидов. Твой папа был четвертым из двенадцати тысяч.
— Ну какая разница? Чо четвертый-то?
Майно все еще курил и трогал траву. Лахджа не знала, слышит ли он слова дочери через ее уши, но надеялась, что нет.
— Даже не третий, — рассуждала Астрид, проворачивая нож все глубже. — Третье место — это хотя бы медь. А четвертое что — глина?
— Астрид, хватит, — раздраженно сказала мама.
— Да чо?! Просто чо папа не такой кудесный?!
— Вот погоди, посмотрим, сколько ты сама получишь, и какое место займешь, — сухо сказала мама.
— Первое же!
— Ну-ну, посмотрим. Мамико тоже через год будет сдавать.
— И чо?
— Хватит чокать, — разозлилась мама.
— Чо-чо-чо-чо-чо!.. и-я-я-а-апустиуху!!!
Гости отозвались домой в пятом закатном часу. Мама уговаривала Сидзуку заночевать, а то и вовсе погостить пару деньков или хотя бы оставить Мамико, но та отказалась, потому что через восемь дней кончатся каникулы, Мамико пойдет в четвертый класс, и ей надо заниматься, а у Дегатти она бездельничает и отлынивает, Астрид на нее дурно влияет.
— Это ее последний класс перед поступлением в КА, — чопорно сказала Сидзука. — В пятый класс Мамико не пойдет, но в четвертом она будет заниматься по-настоящему усердно… ты слышала?
— Да, мама, — тихо ответила Мамико.
— Ты всегда можешь спрятаться от нее у нас, — шепнула на прощание Астрид. — Мы не выдадим.
— Она знает, — отвела взгляд Мамико.
Лахджа вздохнула, глядя на приемную племянницу. Интеллектом Мамико пошла в мать, и Сидзуке — она однажды рассказывала, когда выпила лишнюю рюмку, — в детстве тоже не давали присесть, требовали постоянно быть на вершине таблицы успеваемости. Она поэтому и убежала, как только ее поманил первый попавшийся принц ёкаев. Но даже в Паргороне она не смогла выбросить из головы все эти рейтинги и по тому же шаблону воспитывает дочь.
Слава Древнейшему, что Майно в этом отношении детские травмы переболел и своего отца не копирует.
Вероника пожелала всем спокойной ночи и отправилась в свою комнату. Но когда Астрид сунула туда нос, то недовольно увидела, что сестра не спит, а сидит у окна и пялится в темноту.