Александр Романов – Слово, равное судьбе. Избранные произведения в 3 томах. Том 3. Избранная проза (страница 8)
Вот привычная нам картина. В Вологде проводится очередное областное совещание молодых авторов. Александр Яковлевич уже торопится из Москвы. Встречаем его на вокзале. Поезд ещё не остановился, а он уже в открытых дверях вагона – такой высокий, могучий, заслонивший весь проход, что проводница, стоящая перед ним, кажется девочкой-подростком. Он машет через её голову рукой, улыбается. И первые слова у вагона: «Ну, как жизнь, как стихи?» Брови вскинуты, а в глазах, на тонких губах – чуть лукавая, но такая знакомая добрая усмешка. Всем становится хорошо, все опять вокруг него.
А на совещании Яшин вместе с другими руководителями сидит за столом, орлино вглядывается в зал, где молодые авторы, съехавшиеся изо всех вологодских районов, и глуховато, словно простуженно, спрашивает: «Нет ли тут никольских?» Если оказываются, очень доволен, если нет, как бы с укором замечает: «Должны, должны быть». И слушает стихи, рассказы и всякие другие литературные опыты, в которых и жанра-то никакого не нащупаешь. День, другой слушает и не устаёт, и не смотрит, как знаменитый поэт, свысока, снисходительно.
Вот кто мог сквозь косноязычие и всякие словесные огрехи точно уловить талантливый стук молодого сердца. И денег за это никаких не получал, и благами никакими не пользовался. Сегодня это звучит даже как-то странно… Но именно так на протяжении многих лет Александр Яковлевич Яшин закладывал основы нынешней Вологодской писательской организации.
Табунясь возле него, мы видели в нём истинного поэта и вовсе не предполагали, что он занимается также прозой. Сам же Яшин об этом ничего не говорил. Лишь теперь, перебирая в памяти те встречи, я вспомнил, как он однажды, ни к кому не обращаясь, а так, про себя, с грустью молвил: «Стихами всё-таки трудно чего добиться». Помню, с каким недоумением я взглянул на него: как так? А он сам разве не добился? Теперь-то я понимаю, о чём сокрушался Александр Яковлевич – о конкретной, о практической работе художественного слова в переустройстве жизни. Был уже разгромлен партией культ личности, в стране многое менялось, литература отходила от теории бесконфликтности. Но в то же время крепли в государственных и хозяйственных звеньях признаки волевого руководства. Было о чём подумать…
И вот появляется рассказ Яшина «Рычаги», затем «Вологодская свадьба». Будто стронулся снег с крыши, вокруг автора – шум, крикливые голоса… Понадобилось полтора-два десятилетия, чтобы жизнь протёрла глаза тем, кто упрекал писателя в очернительстве, и они сами увидели теперь, что он всё-таки прав. Перечитывая ныне эти горячие страницы, ещё раз убеждаешься в зоркости и точности яшинского взгляда на жизнь, на её болевые точки. И с грустью размышляешь: сколько ещё слепоты вокруг произведений и книг, написанных с жаром сердца, с глубоким знанием жизни, для нашего же собственного блага, но вызывающих лишь раздражение у иных ценителей, вот-вот готовых привесить к ним какой-нибудь ярлык. Ужели опять, как с Яшиным, потребуются годы и годы, чтоб узрели они уже ныне очевидные истины?
Помню, как в Вологде проходило организованное обсуждение, вернее, осуждение «Вологодской свадьбы». Мне там довелось выступать в защиту её. Какие кипели страсти! Иные ораторы начисто отвергали сам подход Яшина к изображаемой жизни, им по привычке хотелось только благолепных картин. Иные впрямь не понимали, как это можно о своей родине, о своих земляках писать столь открыто. Это было для них так неожиданно и столь неприемлемо, что они не знали, как и выразить свой гнев. Разве можно выносить сор из избы?.. Что скажут где-то там?..
А, собственно, что показал в «Вологодской свадьбе» Александр Яшин, в чём он – не без боли – честно признался? Он показал, что русская деревня переживает коренные потрясения: молодое поколение бросает землю, уезжает на производство, а в вековых, уже пошатнувшихся избах остается одинокая старость. Посмотрите, с каким трогательным сочувствием выписан образ матери невесты Марии Герасимовны, да и сама невеста Галя. Мать и дочь из тех великих тружениц, на которых держался деревенский дом от века, и вот – не просто разлука, а решительный поворот в судьбе той и другой, отход от прежней жизни и приближение к новой, пока ещё во многом не определившейся.
И противопоставленный скудной нынешней регистрации старинный свадебный обряд, уже полузабытый, скомканный, но всё ещё таящий в себе ту весёлую, игровую красоту, по которой тоскует молодое сердце, волнует, печалит, смешит и автора, и читателя и тоже заставляет задуматься о чём-то утраченном и пока не найденном…
И три брата-правдоискателя, приехавшие гостями на свадьбу, вызывают грустное сочувствие в их бесконечных, порой до нелепости смешных поисках правды-матки – они взяты автором прямо из жизни и посажены за стол.
Кроме того, в «Вологодской свадьбе», может быть, впервые в литературе тех лет (исключая серьёзный очерк Федора Абрамова «Вокруг да около») задеты прямо и резко те наболевшие проблемы, о которых ныне вовсю идут жаркие дискуссии, пишут журналы и газеты. Это – о неумелом руководстве, о пагубности очковтирательства, о личном скоте в деревне, о необходимости сенокосных площадей для него, о пьянстве, о сельском бездорожье…
Послушаем голос самого Александра Яшина из удивительно яркого, нежного и грустного рассказа «Угощаю рябиной», опубликованного спустя три года после «Вологодской свадьбы».
Вот что он говорит, как бы с укором отвечая своим несправедливым критикам: «…жизнь моя и поныне целиком зависит от того, как складывается жизнь моей родной деревни. Трудно моим землякам – и мне трудно. Хорошо у них идут дела – и мне легко, и пишется. Меня касается всё, что делается на той земле, на которой я не одну тропку босыми пятками выбил, на полях, которые ещё плугом пахал, на пожнях, которые исходил с косой и где метал сено в стога.
Всей кожей своей я чувствую и жду, когда освободится эта земля из-под снега, и мне не всё равно, чем засеют её в нынешнем году, и какой она даст урожай, и будут ли обеспечены на зиму коровы кормами, а люди – хлебом. Не могу я не думать изо дня в день и о том, построен ли уже в моей деревне навес для машин, или всё ещё они гниют и ржавеют под открытым небом, и когда же, наконец, будет поступать запчастей для них столько, сколько нужно, чтобы работа шла без перебоев, и о том, когда появятся первые проезжие дороги в моих родных местах, и когда сосновый сруб станет клубом, и о том, когда мои односельчане перестанут наконец глушить водку, а женщины горевать из-за этого…»
Какие заботы, тревоги и надежды слышатся в этих словах! Мы нередко всуе краснобайствуем о связи писателей с народной жизнью. Вот пример её – жилами своими, нервами чувствовать тепло и холод отеческого поля.
Недаром эти строки крупно, гордо печатают ныне на кумаче молодые земляки поэта, когда едут на Бобришный угор, к его домику, или многотысячно собираются в Никольске, в зелёном привольном парке на ежегодных праздниках яшинской поэзии. Колосьями прорастают честные, сердечные слова, а время вяжет их для потомков в золотые снопы.
Земля отцов и дедов, так любимая Яшиным… При жизни его она ещё не называлась Нечерноземьем или второй целиной. Она была просто родиной. Поэтому состояние её по-сыновьи волновало писателя. Он давно уже видел и чувствовал, как нуждается эта земля в большой государственной помощи. Ещё задолго до нынешних исторических директив по подъёму российского Нечерноземья Александр Яшин в числе немногих писателей прямо сказал обо всём этом. Сказал смело, как коммунист, памятуя о том, что партия всегда призывает мастеров слова быть правдивыми и всесторонними исследователями жизни. И в этом его зоркость, мужество и большая гражданская заслуга.
Но не все верно его поняли. Трудно было Яшину. Выручала упорная, до изнеможения работа. Кроме стихов, он очень много писал прозы. Теперь, листая это богатое, лишь в малой части опубликованное наследие, с изумлением узнаёшь, что, помимо рассказов, в 1957 году им была написана повесть «В гостях у сына», в 1960 – закончен первый вариант повести «Баба-яга», в 1961 – две повести «Сирота» и «Выскочка», в 1962 – «Вологодская свадьба», в 1965 – «Открывать здесь!», «Угощаю рябиной», «Подруженьки». Работа огромного размаха!
И через все эти вещи, при разности изображаемых в них характеров и событий, нервной молнией встаёт яшинское неприятие бюрократического, расчётливого, лукавого отношения к людям труда, неприятие всего фальшивого и закостенелого, что мешает пробиться в жизнь свежим порывам ищущего ума и сердца. Талант Александра Яшина, остро социальный по своей природе, обрёл в прозе и сатирическую отточенность, и публицистический блеск. Конечно, не всё в своей прозе он успел и смог довести до высокого художественного закала – времени не хватило, – но в лучших вещах предстал перед читателем как сильный писатель.
В повести «Сирота», одобрительно встреченной критикой, решается один из коренных вопросов нашего бытия: откуда берётся социальное иждивенчество и к чему оно приводит в людских судьбах… Два брата Мамыкины – Павел и Шурка, оставшиеся после войны без отца и матери на воспитании бабки Анисьи, идут в жизнь противоположными путями. Павел, подталкиваемый доброй, простодушной Анисьей, расчётливым председателем колхоза Прокофием Кузьмичом, приспособленцем Бобковым и многими другими, идет в ученье, «в люди» и скоро начинает понимать бедным умом своим, как важно ему для успеха иметь не столько знания, сколько «общественное сознание», то есть умение держаться на виду, быть напористым, говорить без зазрения совести высокие слова. И пользуясь той общественной добротой, которая заложена в существе Советской власти, он добивается для себя высоких благ и житейских удобств, но разрушается нравственно. Психологическое исследование этой проблемы проведено Александром Яшиным в современной литературе, кажется, впервые. Образ Павла Мамыкина, написанный точным пером, злободневен своей сутью и причинностью. Он словно знак, предостерегающий общество от опасности.