Александр Романов – Слово, равное судьбе. Избранные произведения в 3 томах. Том 3. Избранная проза (страница 10)
И эта милая незатейливость будничного женского дела, и вековой узор отражённых куполов овевали нас вечерней поэзией.
Затем миновали мы Каменный мост, многолюдную площадь и остановились в парке у одинокой церкви Иоанна Предтечи. С виду она обычная, зато внутри расписана такими жаркими, сочными фресками, что по окончании работ в семнадцатом веке тогдашний вологодский владыка долго не осмеливался освятить её, посчитав роспись кощунственной и даже срамной. Смятение владыки тем более усилилось, что на ту пору прибыл в Вологду молодой и грозный государь Пётр Первый. Легенда рассказывает, что владыка в страхе всячески отводил царя от церкви, но тот пожелал её видеть. И вот Пётр, кидая в трепет местное священство своим ликом, ростом, силой и пуще того табачным дымом, встал, расставив ноги посреди церкви, зорко оглядел красочные стены и расхохотался. Роспись ему так приглянулась, что он тут же заставил владыку освятить новый храм…
Всё это мы поведали нашим гостям. Помню, Сергей Орлов, оживился необычайно, шёл, оглядываясь на церковь, и долго улыбался, не вступая уже в другой наш разговор. А потом сказал, что надо сходить к Петровскому домику. Такой домик, каменный, узорный, в котором когда-то жила вдова голландского купца Гутмана и где, по легендам, в свои приезды в Вологду останавливался Пётр, и поныне белеет на высоком речном берегу (в нём филиал краеведческого музея). И мы пошли туда. Он был открыт.
В Петровском домике немного вещей, но зато есть подлинные: камзол и кубок. Сводчатый потолок, низенькие окна на реку – всё это давало толчок для воображения. Недолго мы были здесь, каких-то полчаса, но на другой день Сергей Орлов написал яркое и густое стихотворение «Пётр Великий в Вологде». Оно похоже по полнокровной манере на одну из буйных по своим краскам фресок на стенах церкви Иоанна Предтечи.
Малое стихотворное пространство, всего в сорок четыре строки, вырывает из далёкого времени, приближает, ставит перед изумлённым взором в солнечной освещённости, предметности, подвижности самую ту жизнь, зримые людские лики, размашистый, будничный образ государя, которому за речкою Вологдой видятся не леса да поля, а море, флаги, корабли – российский флот! И тут же теснятся лёгкие, живописные очертания той далёкой, минутной для Петра женщины:
Речь тут не о летописной точности, а поэтическом чувстве историзма и о силе талантливого слова. Всем этим Сергей Орлов был наделён щедро.
Урок
Приехал однажды я в Ленинград в ту пору, когда Сергей Орлов вёл отдел поэзии в журнале «Нева». Отыскал на Невском редакцию, сдерживая волнение, вошёл в большую комнату, напоминавшую старинную гостиную, и увидел земляка в кругу не знакомых мне людей. Табачный дым клубился над их кудлатыми головами. Орлов не сразу заметил мой приход, но, когда я подошёл поближе, он вскочил и обнял меня. Всё такой же, только усталый. Отвёл в сторону и сразу же спросил, привёз ли я стихи. Стихи, конечно, лежали в портфеле, но было так неловко, страшновато их отдавать, что я замялся.
– Давай, давай, показывай, – торопил Орлов, – сейчас же и отберём для журнала…
Пришлось стихи показывать. Сергей Сергеевич закурил сигарету, достал из кармана сточенный – в мизинец – карандашик и стал пробегать строчки прищуренными глазами. Я отошёл к высокому окну и замер. Шумел, кипел за окном Невский, но я ничего не видел.
– Вот это, это и это, – сказал Орлов, удивив меня быстротой чтения и решительностью отбора стихов. – А эти затянуты, – и его карандашик пролетел по моим страницам. – Надо писать короче! – Он повернулся ко мне, с улыбкой пощипывая свою бороду. – Скажи, эти длинные стихи ты писал за столом, а вот эти – на ногах… Не так ли?
Я опять удивился: это, действительно, было так.
– Вот то-то, – он остался доволен своей догадкой. – Знаешь, я почти всегда пишу на ногах. Не пишу, конечно, а складываю и запоминаю. Записываю лишь потом, и задерживаются на бумаге только стоящие строчки. Вот ты вернёшься домой, положи эти стихи в стол, а сам уйди в лес. Поброди, а потом вслух, по памяти восстанови и прочитай – половина строчек останется в лесу…
Я так и сделал. С той поры много-много моих строчек, никому не известных, зацепились за кусты да хвойные ветки и навсегда там остались.
Холодные цветы из Пекина
В другой раз, в начале шестидесятых годов, приехали мы в Ленинград с Сергеем Викуловым. И сразу же к Орлову. Он встретил, как всегда, распахнуто. Но сам внутренне был чем-то угнетён. Это замечалось и по задумчивым его паузам, и по не такому острому, как обычно, вниманию к деревенским делам, о которых мы рассказывали с жаром.
Мы сидели в кабинете его большой ленинградской квартиры, где много книг, особенно поэтических, и возле окна письменный стол, без единого на нём листка. Потерев нервно виски, Орлов неожиданно сказал:
– А я только что из Пекина…
Не помню, как Викулов, а я ничего тревожного тогда не знал о Китае и только тут впервые услышал.
Орлов с горечью поведал о многом. Он был в Китае в составе узкой писательской делегации как раз в пору начинавшегося враждебного курса Мао Цзэдуна. Был уже закрыт свободный доступ ко многим местам, интересовавшим писателей, стеснено общение с рядовыми китайцами, и узкий металлический взгляд на каждом шагу упирался в спины русских.
…Уже после кончины поэта во втором номере журнала «Наш современник» за 1978 год читатели увидели его стихи той поры:
Картина мрачная и холодная. Ещё не зная многого из того, что мы узнали о Китае через пять – семь лет, поэт, только соприкоснувшись с «каменной стеной», сразу почувствовал людское отчуждение, и холод пробежал по его строкам. «Два знакомых автомата» – ему ли, Орлову, не узнать было отечественного оружия, по-дружески переданного нами и вдруг зловеще представшего в пекинском сумраке. Можно понять, какая суровая тревога коснулась сердца поэта, столько пережившего на недавней мировой войне, и какая горечь полыхнула в нём, когда в Мукдене увидел он в полном запустении памятник своим побратимам, советским танкистам, освобождавшим Азию от японских захватчиков и погибшим там.
До Сергея Орлова в нашей поэзии ещё не было таких стихов. Их продиктовало чуткое, мужественное сердце поэта.