Александр Романов – На земле непокоренной (страница 45)
На каторгу в Германию фашисты угнали 2616 мужчин и женщин, забрали у населения весь скот, хлеб и домашнее имущество.
Вскоре и эта карательная экспедиция была разгромлена.
Наши боевые друзья — латышские партизаны с особым мужеством и ненавистью сражались с предателями латышского народа, которых гитлеровцы бросили против партизан.
Все чаще и чаще на лесных дорогах попадали под партизанские пули обозы и пополнения противника.
20 и 21 марта отряды имени Щорса, Сергея совместно с латышами произвели артналет на фашистский гарнизон в Доброплесах. Враг дрогнул и начал отступать. Вскоре эту деревню мы освободили. Затем партизаны заняли Миловиды и двинулись дальше, очищая от врага правобережье Свольны. Каратели поспешно отступали, стремясь под прикрытием двухфюзеляжных самолетов оторваться от нас.
В течение пяти дней партизаны полностью очистили свой край от карателей.
4 апреля 1943 года Советское Информбюро сообщало:
«Несколько партизанских отрядов, действовавших в одном из районов Витебской области, в конце марта вели ожесточенные бои с карательными отрядами противника. В результате этих боев партизаны разгромили два батальона Себежского гарнизона, срочно прибывших на помощь потерпевшей неудачу карательной экспедиции гитлеровцев. Немецко-фашистские захватчики потеряли в этих боях только убитыми свыше 1000 солдат и офицеров. Партизанами захвачены большие трофеи…»
Через некоторое время после этой операции вернулся к нам из-за линии фронта Павел Суворов и сообщил, что он шел сюда с группой во главе с Андреем Петраковым, но западнее Усвят они попали в зону карательной экспедиции. Во время ожесточенных боев их группа расчленилась среди партизанских отрядов. Многие погибли. О судьбе некоторых, в том числе и Петракова, Суворову не было ничего известно. Как раз в это время на том участке фронта немцы закрыли витебские «ворота», которые долго обеспечивали хорошую связь с фронтом.
Уже после войны я узнал, что, будучи без сознания, Андрей Петраков был захвачен гитлеровцами. Выдержав все ужасы фашистского плена, Петраков выжил и после нашей победы вернулся в Москву. Там он и сейчас работает в тресте «Стальпроектконструкция».
ДЕВЯТЫЙ ВАЛ
Вскоре после окончания боев с карателями меня окончательно утвердили комбригом, а Петра Машерова — комиссаром бригады. Командиром партизанского отряда имени Щорса стал Владимир Щуцкий.
На базе отряда особого назначения мы сформировали бригадную разведку. Были и другие изменения, перестановки. Командиром отряда имени Сергея Моисеенко был назначен Нигамаев, а Синько направили к Строилову в подрывную группу и на нашу фабрику по выплавке тола. Командиром отряда имени Ленина выдвинули отличившегося в боях с карателями артиллериста Семена Шабаловского.
В то время у нас было весьма популярно имя командующего фронтом Константина Рокоссовского, и мы решили присвоить это имя нашему соединению.
Однажды из Якубова донесли: при выплавке тола взрывом снаряда убит один партизан, а Синько, Шабаловский и Строилов контужены. При расследовании на месте выяснилось, что лопнула подвешенная над огнем мина полкового миномета от расплавленной внутри массы взрывчатки, а соседняя взорвалась от детонации. Произошло это потому, что, удалив взрыватели, партизаны не выкрутили детонирующие заряды, которыми наглухо закрывается взрывчатое вещество.
Тут же, в мастерской, мы отвинтили колпачки-детонаторы, еще раз убедившись, что несчастный случай произошел из-за них.
Партизана похоронили.
Я направился в госпиталь, где давно уже собирался побывать. Бориса Волынцева я не видел с тех дней, когда кипели бои у Павлово.
Тогда он приехал ко мне с разными вопросами, жалобами и просьбами, долго говорил о раненых, о недостатке медикаментов и инструментов, о трудностях с питанием, о газовых гангренах, о хирургических операциях со смертным исходом…
Чем я мог ему помочь в те дни?
А сейчас надо было посоветоваться еще и о том, как бороться с внезапно вспыхнувшей эпидемией сыпного тифа и массовым заболеванием цингой.
Строилова и Шабаловского только контузило взрывной волной и слегка потрепало осколками. Хуже всех чувствовал себя Синько.
…Медперсонал госпиталя готовился к операции. Синько лежал на койке бледный, на левой руке жгут, свитый из тряпок окровавленного бинта и человеческого мяса.
Я смотрел на него и мысленно ругал Строилова за его беспечность в опасном деле. Синько медленно поднял правую руку и чуть слышно произнес:
— Часы вот целы остались, идут, счастье, что на правую руку одел.
Я отвернулся. С болью в сердце иду на кухню, где возятся наши медики. Там, на плите, в огромном чугуне вываривались пилы-ножовки. Врач-хирург Григорий Цемахов из Дриссенской бригады, засучив рукава, что-то поправлял в печи.
Григорий Цемахов
— Как операцию будете делать? Наркоз есть?
— Нету. Вскипит чугун и… отпилим, как чурку.
— Мясники вы, а не медики, — пытался пошутить я, но шутки не получилось.
— Поприсутствуйте, поглядите.
Я одел белый халат и остался в хате.
Синько сначала натужно кряхтел, когда Григорий с Борисом Волынцевым сделали разрез, а потом начали отделять от кости мускулы, заворачивая их в сторону плеча. Когда пила с визгом коснулась кости, врачи сжали зубы. У державших Синько санитаров на лбу выступили капельки пота.
И вдруг я почувствовал какой-то прилив к голове, сознание стало мутиться, и я скорее выскочил на крыльцо. Несколько минут длилось расслабленное полуобморочное состояние. Я жадно глотал свежий воздух.
Вышел Волынцев, вытирая пот.
— Ну, как сейчас себя чувствуете?
И тут я услышал отчаянный стон Синько.
— Всегда так, — говорил Борис Волынцев, — при операции терпят, а после начинают…
Я сказал ему:
— Приеду домой, дам радиограмму, что вы занимаетесь инквизицией. Может, и помогут с медикаментами. Это кто резал с такой легкостью?
— Это Гришка. Он уже много напилил. Хороший хирург. На всю жизнь напрактикуется. К сожалению, есть смертные случаи. Условия… — и Волынцев тут же умолк.
Синько… Он был одним из четырех, которые всегда называли себя «мальцами с Острого Конца». Так называлась их деревня. Шабаловский, Василенок, Мороз, Синько. Никто не видел, чтобы они когда-нибудь струсили. Держали себя они скромно, сзади не плелись, вперед не высовывались…
— Что же вы, мальцы, хоть бы на Семена Шабаловского равнялись, — говорили им партизаны.
— Мы — мальцы с Острого Конца, куда уж нам за Калугой, — отшучивались они.
Так и приклеилось ко всем это прозвище…
То ли из-за уравновешенности характера, то ли потому, что возрастом был постарше, попал Синько в командиры отряда. Но он не подошел лихим и удалым сергеевцам, привыкшим воевать с риском, способным на самопожертвование, требующим от своего командира принятия в каждом случае быстрых и верных решений.
Как-то зимой в деревне Голяши, где находились тогда вместе партизанские отряды имени Котовского и имени Сергея Моисеенко, собрались командиры у рации, чтобы послушать Москву. В ожидании последних известий все много курили и шумно балагурили, рассказывая анекдоты и разные партизанские происшествия.
Синько, не любивший гомона и шума этой «несамостоятельной» молодежи, ушел за перегородку и задремал.
— Тише! Сейчас будут последние известия, — сказал радист.
— Хлопцы, подкрутите коптилку, а то она погаснет, записать ведь надо, — рассердился Петр Ольшанников.
В лампе не было керосина. Притащили бутылку скипидара и стали подливать, подсвечивая спичкой. Но тут кто-то нечаянно толкнул бутылку, и струйка брызнула на спичку, потом на рацию. Бутылка вылетела из рук, расплескав кругом воспламенившуюся жидкость. Пламя мигом заполнило комнату, все повскакали, поднялся невообразимый шум.
Синько спросонья вскинул голову и, ослепленный бьющим сквозь щели светом, шарахнулся в окно. Выпрыгнув, он нырнул в сугроб под дерево, ожидая взрыва…
Огонь тем временем быстро потушили с помощью одеял и полушубков. Рация, к счастью, уцелела, а так как передача уже началась, все затихли, глядя на счастливчиков, прильнувших к двум парам наушников.
Так и не дождавшись взрыва, Синько поднялся. В окнах хаты светилось пламя коптилки, было тихо. Вытерев платком кровь на лице, он на цыпочках вошел в хату и тихо сел на лавку. Сначала его никто но заметил.
— Кончилось, — сожалея объявил Ольшанников. — Хлопцы, закройте дверь, что-то холодно стало, — и тут он заметил Синько. — Ба! Да что с тобой?
— Что? — робко переспросил Синько, потупившись под взглядами партизан.
— Твою фотокарточку кто-то поклевал, как у драчливого петуха.
Синько завозился с платком перед осколком карманного зеркала.
— А, ледянка там в сенях, поскользнулся, упал на клямку…
Наутро все же пополз слушок по отрядам. А Петр Ольшанников, собрав вокруг себя многих сергеевцев и котовцев, подбадриваемый дружным хохотом, рассказывал:
— Сижу это я за столом, чувствую: ноги мерзнут. Закройте, говорю, дверь. А потом заходит Васька Кудашев и говорит: «Что это с ним такое?» «С кем?» — спрашиваю. «Да с капитаном. Иду, говорит, вижу: человек с рамой на шее возится, как с хомутом. Потом снял ее, затрамбовал в сугроб и — в хату. Я заглянул в окно — радио слушают, заглянул в другое — рамы в окне нет. Ничего не понимаю, вот и пришел вам доложить». А Синько пришел и на дверь ссылается. Хитрый у вас, сергеевцы, капитан.