Александр Романов – На земле непокоренной (страница 27)
Перед операцией отряды сосредоточивались в Рудне… Женщины никогда не видели такого огромного количества партизан и теперь охали и с любопытством посматривали на нас. Партизанская кавалерия и противотанковые орудия окончательно смутили глазеющих старушек. Наша батарея остановилась в тени деревьев, а одна женщина, что стояла неподалеку, шарахнулась к дому, оглядываясь. Потом, осмелев, вернулась обратно.
— Да неужто это наши партизаны? И откуда их столько стало в лесу, — говорили все кругом.
Солнце неутомимо жгло. Партизаны, развалясь у заборов, в тени деревьев и у передков орудий, отчаянно дымили самосадом да пили квас из сухарей, которым угощали здешние девушки. Настроение было у всех приподнятое: ведь и сами партизаны впервые увидели свою силу.
Наконец отряды построились и двинулись по дороге на Зябки. Колонна вытянулась, и я, примостившись на бричке рядом с Андреем Петраковым, невольно залюбовался огромной нашей армией. Отряды, которые должны были действовать на левом фланге, выступили отдельно. Ударная группа подрывников во главе с Петром Мандрыкиным выехала на Дриссу строить плот. В эту группу вошли отважные из отважных: Дмитрий Веселов, Николай Шуплецов, Дмитрий Михеев, Александр Гусев, Белов и другие.
Не успели мы отъехать несколько километров от Рудни, как увидели у самой дороги семидесятишестимиллиметровую пушку. Я остановил коня. Андрей Петраков, не спавший почти всю ночь, встряхнулся от набежавшей дремы.
— Чего ты?
— Смотри, — показал я на орудие, — говорят, что нет пушек, а тут они под носом валяются, и никто их не приголубит. Надо сказать Герасимову, чтобы завтра же прибрал ее к рукам.
Мы осмотрели пушку. Она была почти исправна. Даже замок был с ударником и хорошо открывался. Прицел, правда, был снят.
Подъехал Георгий Герасимов.
— Любуетесь?
— Любуемся и возмущаемся, что такая техника в вашем районе валяется без дела.
— Я же впервые вижу эту пущенку! — оправдывался Герасимов.
Андрей Петраков властно положил ладонь на зеленый ствол приказал:
— Завтра же подберите, отремонтируйте, испробуйте. Я сам приеду посмотреть.
— Будет выполнено, — ответил Герасимов, и мы двинулись дальше.
К концу дня мы, правда, медленно приближались к месту операции. Наступили сумерки и вскоре полная темнота. Разведка доложила:
— Все спокойно, на посту часовой ходит. Огневую позицию для орудий выбрали.
К этому времени уже почти вся колонна вползла в лесок, примыкающий к платформе Бениславской.
— Десять минут — привал. Не курить, — распорядился Андрей Петраков и тут же исчез в кустах, словно ушел куда-то под землю.
Кругом было тихо и темно, хоть глаз выколи. Я ощупью пошел в хвост колонны, а когда отряды двинулись на исходные позиции, снова поспешил к Андрею Петракову.
— Комиссар! Комиссар! Давай веди Сергеевский отряд сюда, подыщи ему позицию, а я пойду к пушкам, там что-то не ладится… Да и не нравится мне, кажется, далеко их поставили, и Андрей снова исчез в темноте.
Развернув Сергеевский отряд на небольшом пятачке возвышенности, я отправился подыскивать подходящее место для командного пункта. Андрей Петраков вернулся нескоро. Чертыхаясь, он сказал, что одну пушку переставил в другое место, на берег реки, всего в метрах 150 от караульного помещения.
— А Мандрыкина с плотом до сих пор не видно, — добавил он с досадой.
— Как бы не опоздали…
— Вот в этом-то и вопрос. Видишь, уже светает. И все-таки думаю, что не подведет…
С наступлением рассвета внезапно раздались четыре взрыва слева и справа. Это группы заграждения рвали связь и полотно железной дороги. У моста звякнул сигнал. Значит, охрана поднята на ноги.
Мы с Петраковым переглянулись: что делать? Не все было предусмотрено заранее. Группы заграждения должны рвать полотно в четыре утра, но не раньше первого залпа наших орудий. А тут перед самым рассветом спустился густой туман, и пушки не могли открыть прицельный огонь. Бить вхолостую не хотелось.
— Ну, теперь все равно, опоздает или не опоздает плот, — прошептал Петраков, ложась на бугор и изготавливая автомат. Он посмотрел на часы: было четверть пятого. Подождав еще пятнадцать минут, Андрей Петраков приказал связному передать артиллеристам, чтобы открыли огонь.
Мы лежали рядом и вглядывались в расстилающуюся по реке туманную дымку. И как-то внезапно, вдруг я увидел скрытую доселе темнотой и туманом висячую громаду моста и массивный бык посредине реки, напоминающий огромный утюг. Светало. И вот уже видно, как по мосту спокойно гуляет часовой, раскуривая папиросу. Слева за мостом стоит небольшой кирпичный домик — караульное помещение — и какой-то деревянный сарай. Справа за рекой — казарма, огромное двухэтажное кирпичное здание. Из караульного помещения вышел человек, подошел к часовому, грохоча сапогами по мосту, и сказал ему что-то на немецком языке. Часовой, бросив папиросу, пошел в караулку, а этот остался. «Смена часовых», — промелькнуло у меня в голове. А затем мы увидели, как из казарм высыпала группа солдат и направилась куда-то по железнодорожному полотну. Нам стало ясно: элемент внезапности теперь уже безнадежно потерян.
И вдруг на расстоянии свыше пятисот километров на запад от нашей линии фронта у Ржева загремели артиллерийские залпы. И будто бы вздох облегчения пролетел по залегшим цепям партизан. Заговорили минометы, затрещали пулеметы, подобно барабану комбайна, выколачивающему зерно. Часовой, срезанный пулями, повис на мосту.
Первые снаряды без промаха угодили прямо в казарму и караульное помещение.
Партизанский отряд имени Щорса под прикрытием огня цепью устремился к мосту и залег там, сосредоточив огонь по караульному помещению.
— Куда стреляешь, куда стреляешь, — закричал вдруг Андрей Петраков. Я оглянулся: в цепи Сергеевского отряда лежал один боец и палил из винтовки вслепую, отчаянно работая затвором. Головы его не было видно, он спрятал ее за кочку — себе под грудь. Кто-то стукнул его кулаком по спине и заставил стрелять в цель.
А Мандрыкина с плотом и со взрывчаткой все еще не было…
Гитлеровцы усилили огонь и прижали сергеевцев к земле, не давая им подняться в атаку. Нам сообщили, что в отряде имени Щорса появились раненые, ранен также командир отряда. Андрей Петраков тут же послал сергеевцев на подкрепление.
— Товарищ капитан! Немцы ведут огонь по плоту и не дают возможности плыть, — задыхаясь, кто-то проговорил у нас за спиной. — Я уже шесть немцев снял там за железкой.
Оказывается, это Петр Мандрыкин прислал Шуплецова. Весь вспотевший и взволнованный, он отчаянно размахивал снайперской винтовкой.
— Где плот?
— Плот? Вот он. — И Николай Шуплецов указал винтовкой в сторону реки.
Я поднял бинокль. Там, где русло реки приближалось к полотну железной дороги, из-за насыпи несколько гитлеровцев обстреливали разрывными пулями наш плот. Было видно, как Петр Мандрыкин и еще двое бойцов спрятались за ящики с толом и потихоньку гребли, приближаясь к цели. А по берегу бежало несколько человек. Они, пригибаясь, стреляли в немцев. Я узнал Веселова, Михеева. Тут же последовало приказание:
— Видите немцев за полотном? Бейте их немедленно, а то попадет разрывная в тол, и все взлетит в воздух.
Вскоре гитлеровцы за насыпью замолчали, и Мандрыкин полным ходом стал приближаться к мосту.
И в это время артиллеристы доложили, что снаряды подходят к концу, а в отряде имени Щорса на исходе патроны. Андрей Петраков приказал ввести в бой резерв: отряд «Бесстрашный» под командованием Бубина. Щорсовцы и сергеевцы, увидев, что пришла помощь, первыми ринулись в атаку. Партизаны лавиной бросились на мост. Теперь даже шквал вражеского огня не мог остановить. А вот уже и плот со взрывчаткой показался из излучины…
Партизаны быстро захватили караульное помещение. С оставшимися в дотах фашистами пришлось разделываться врукопашную.
В бинокль было хорошо видно, как партизаны подогнали плот к быку и наши минеры начали привязывать взрывчатку.
После горячей схватки воцарилась напряженная тишина. Тишина бывает обычно перед боем, но вот эту тишину после боя невозможно забыть. Она казалась очень таинственной и настороженной. Бывает и так, что в такие минуты враг, опомнившись, с удесятеренной энергией переходит в контратаку…
Но контратаки не последовало. У караульного помещения земля была усыпана трупами гитлеровских солдат. Полина Галанова и Мария Шаркова — санитарки Щорсовского отряда — тащили смертельно раненого в голову Огурцова и в грудь — Щуцкого.
Из-под моста взвилась красная ракета — значит, надо было отходить от моста.
— Ухо-о-ди-и! Поджига-а-ю! — кричал Петр Мандрыкин.
Теперь партизаны, нагруженные трофейным оружием, бежали обратно. Под мостом показалась тоненькая полоска дыма, ползущая вверх. Взвились две красные ракеты — сигнал к общему отходу.
Ждать пришлось две-три минуты… Сейчас… Сейчас… Вот взметнулся огромный шар дыма, прорезанный в разные стороны яркими стрелами огня. Затем раздался оглушительный взрыв, словно удар молота по днищу огромной металлической бочки. Содрогнулась земля. Потом пошел «дождь». Падали осколки бетона, железа, со свистом пронеслись обломки рельсов и шпал — даже достало до командного пункта. Огромные мостовые балки с обеих сторон рухнули в воду. Партизаны ликовали.