Александр Романенко – ВьЮжная Америка (страница 53)

Были случаи непонимания. Так, однажды зачастил ко мне интеллигентного вида пацан лет пятнадцати. Все бы хорошо, покупает по нескольку игр сразу, да всякий раз у него почему-то нестандартно отформатированы дискеты. Переформатировать каждую — дополнительное время. Мне не нужны его деньги за форматирование, это все даром, но мне нужны минуты, которые я теряю, — у меня ведь многолюдно, клиенты ждут, поджимают, я нервничаю. И вот на четвертый или на пятый раз я говорю этому пацану, так, не в упрек, как бы с намеком:

— Послушай, а ты сам-то не мог бы форматировать дискеты дома? Ты же понимаешь, что мы теряем время.

И все, больше ничего не сказал. Тогда он улыбнулся, схватил с пола свою сумку, произнес: «Не беспокойтесь» — и ушел. Больше я никогда его не видел — он обиделся.

А я переживал. И не только из-за того, что потерял хорошего клиента. Я все думал, насколько далеки понятия грубости у эквадорца и у русского человека. Не мне вам объяснять, что такое наша исконная сермяжная грубость, наши «куда прешь», наши «каво» и «какого черта». В Москве я был покупателем товаров и услуг, как и вы, дорогой читатель, и на протяжении многих лет пытался вычислить формулу, по которой можно было бы определить потенциальную грубость продавца. Не удалось. При покупке двух слоеных булочек я получал нередко столько же хамства, сколько при покупке телевизора или кожаного пальто. Ни тип товара, ни сумма, которую я выкладываю за него, в Москве не берутся во внимание. Все зависит, видимо, от такого фактора, как «рожа не понравилась», или скорее от того, что у продавца судьба не сложилась. Так или иначе, но слова типа «вернитесь в примерочную кабину и принесите вешалку» я еще очень долго не считал грубостью. Подобная же фраза, произнесенная продавцом где-нибудь в торговом центре Кито, произведет маленький шок, после которого клиент уже никогда ни за какие коврижки не вернется в этот магазин.

Но в целом мое обучение торговле и обслуживанию в пресыщенной капиталистической среде шло вполне успешно. Валентина и Маша часто помогали мне, особенно Валентина. Она нередко просиживала по полдня в локале, старалась освободиться от домашних дел и поспеть к часу пик, к вечеру, когда у меня не то что сесть, но иногда и встать-то негде. Причем половина народу приходит с проблемами, часть — за новинками, а остальные — просто посмотреть и поспрашивать.

Маша тоже быстро схватила испанский и с множественными, но простительными ошибками тараторит у меня за спиной, «работает» с клиентами. Главное — не оставить клиента без внимания. Даже если выстроилась очередь из семи человек, а пришел восьмой, я обязательно нахожу для него хотя бы тридцать секунд, здороваюсь, прошу подождать, даю последний список программ, предлагаю присесть, если есть место. После этого я знаю — он не уйдет, дождется.

И снова на свет божий появляются флаеры. Валентина и Маша размножают их на ксероксе (он за стеной, у владелицы книжного магазина), обрезают великанским резаком и выбегают с ними на перекресток. За пару часов потогонной работы им нередко удается раздать по триста штук флаеров. Уже через неделю поток клиентов заметно подрастает — флаеры начинают работать.

А сегодня ко мне пристает Маша, спрашивает:

— Я раздавала рекламки?

— Раздавала, — подтверждаю я.

— С клиентами разговаривала?

— Разговаривала.

— Ну вот, а теперь мне нужен котенок.

Я как-то уже и позабыл давнее желание Маши. А она, оказывается, помнила, ждала удобного случая. Бизнес у нас вроде бы наладился, быт тоже. С бумажками полный порядок. Так почему бы не завести и котенка?

— Ну ладно, уговорила. Когда пойдем?

— Завтра! В воскресенье!

Зоомагазинов в Кито штук семь или восемь. По крайней мере тех, которые я знаю. И расположены они так неудачно, что без машины никак не выкрутишься. И автобусы не подходят. То так, то эдак намечая маршрут, мы с Машей все же вынуждены остановиться на полупешем варианте: едем на «Крайний Север» и оттуда бодро шагаем в южную сторону, петляя и переходя с Амазонас на Агосто, с Агосто на Америку, с Америки возвращаясь аж на Шестое декабря и далее в том же темпе.

Наверное, что-то случилось в природе, какой-то кошачий недород. Невозможно в это поверить, но нигде котят не было. Щенки? Море! Хомячки? Тучные стада хомячков! Рыбки, птички, черепашки и даже тритончики. Да что там тритончики! В одном магазине нам предложили мышей, серых кругленьких мышей чистокровной сельско-городской породы. Но мы отказались. Мы сказали, что мыши — это очень мило, но нам позарез нужно что-нибудь наоборот. А этого «наоборот» как раз и не было.

Маша скисала на ходу, я терял силы и терпение. Мой единственный выходной после кошмарно трудной недели прямо на глазах превращался в каторжный марафонский забег. Ни остановки в кафе, ни краткие «прыжки» на случайных автобусах, ничто не могло улучшить нашего незавидного положения. Только хорошее пиво — вот что давало надежду на спасение, пиво «Белый медведь», старая нерушимая любовь, которую я пронес из Малайзии через Польшу до благословенного дня, когда оно наконец-то впервые появилось в Москве и далее везде, вплоть до Эквадора, где баночные и бутылочные медведи всех цветов, естественно, бродят стаями.

— Маша, — говорю я, несколько оживший после очередной холодненькой баночки, — зачем пробираться от магазина к магазину? Давай поедем сразу к последнему. Так часто бывает: ищешь что-то, какую-то фразу, перероешь трехтомник, тысяча двести страниц, а фраза на последнем листе. Поехали в «Эль Рэкрэо»!

«Эль Рэкрэо» — это новый торговый центр, большой и шикарный, но на самом отдаленном юге. Нужно сесть на тролль, устроиться поудобнее и ехать, ехать, ехать. Очень долго ехать. Сначала через оставшийся север, потом через туристическую зону, потом въехать в историческую часть, дальше — мимо автовокзала, где попадаешь в неизвестно какой район, но старый и некрасивый. Правда, еще дальше картина постепенно выравнивается, и так она выравнивается до самой конечной станции, именно станции, а не остановки. Конечные станции троллей — это целые вокзалы, с кафетериями, храмоподобными прозрачными навесами, огромными телевизорами, креслами и прочими удобствами. И вот этот самый Южный вокзал троллей и есть «Эль Рэкрэо». А напротив него — одноименный торговый центр. В этом центре, на первом этаже, устроился симпатичный собаче-кошачий магазин.

Мы поехали и приехали, но магазин оказался исключительно собачий: целый выводок баснословно дорогих далматинцев визжал и вилял крысиными хвостиками. А кошек не было.

Трудно измерить грусть и печаль, трудно вычислить силу падения рухнувших надежд. Маша была разбита и подавлена. Все ждало котенка: уговорен папа, уговорена мама, уговорены хозяева квартиры, есть деньги и даже (даже!) заранее куплены корзинка и перинка — предполагаемый домик для усатого малыша. Но малыша нигде не найти.

Мы молча сидим в тролле, едем домой. Я уже сказал, конечно, Маше, что на следующей неделе котенок разыщется обязательно, но что слова? Да, словами горю не поможешь.

Не знаю, что заставило нас выйти из тролля на пересечении с улицей Объединенных Наций. Мне почему-то очень захотелось зайти в хозяйственный магазин (гигантский хозтоварный рай), что в «Ки Сэнтро». А Маше было все равно. Мы не спешили, собственно. По пути посетили Кей-эф-си, плотно перекусили цыпленком в сухарях, посидели, поговорили ни о чем и только тогда отправились в «Ки Сэнтро». И вдруг я вспомнил:

— Маша! — кричу я. — В этом «Ки Сэнтро» ведь тоже есть зоомагазин!

И мы почти бежим. Откуда только берутся силы?! Но самое смешное, что зоомагазинов там сразу два. Первый, который побольше, — абсолютно псовое царство. Там продают только высокопородистые экземпляры с королевско-герцогскими родословными. Даже самый маленький заморыш в этом отделе и тот тянет на пятьсот долларов. А которые почище — далеко за тысячу. В рассрочку, конечно. Великий принцип банковского кредита распространяется и на живых тварей.

Мы пробегаем мимо. Аллея, поворот, фонтан, еще аллея, поворот, и… Я мгновенно понял, что кот там есть. У витрины стояла кучка пацанов, пацаны смеялись. Мы подлетели — ура! — за стеклом, в свете ярких лампочек, полосатый (сибирский) котенок величиной с кулачок гонялся за своим хвостиком. Каждый неловкий кульбит мальчишки встречали восторженным смехом.

— Иди, иди! — подталкиваю я Машу. — Спроси, сколько он стоит. Вдруг тоже пятьсот долларов.

Маша ныряет в дверь и тут же выныривает. Но где уныние, где печали? Улыбка до кончиков ушей!

— Девятнадцать! Девятнадцать тысяч сукров!

«Невероятно, — думаю я. — Такой замечательный котенок, и всего за четыре доллара. Да он тут съел уже на все восемь!»

— Прекрасно. Вот тебе двадцать тысяч, иди и бери. А я тут постою. Это же твой котенок, вот ты и должна купить его сама. Подойди и скажи: «Кьеро эль гатито» (хочу котенка).

Маша снова ныряет. И снова выныривает, но как-то нерешительно.

— Это не «эль», — говорит она. — Это «элья».

— Элья? Кошка? Не может быть!

— Да! И поэтому ее никто не покупает. Все хотят гатито, а это гатита.

— Слушай, — я отвожу Машу в сторонку, — нам же еще и лучше. Кошки умнее и спокойнее и не бродяжничают. Чистоплотные… и вообще. А кроме того, мы же с тобой обошли все магазины. Значит, это судьба, понимаешь? Бери ее! Иди и забирай свою гатиту.