искал, искал тебя везде,
но снова пустота, огонь, палата.
я без тебя пишу свои стихи,
бумагу рву от злости и от боли,
позволил я себя спасти,
зимой в мучительном миноре.
я принял все, что было за душою,
без громких слов любил одну,
но говорил, как будто со стеною,
и доверяя слезы полотну.
«и все закончится слезами…»
и все закончится слезами,
разбитою посудой,
улыбкой каменной.
ты говорила, что мы знали,
на улице с простудой
и текстом правильным.
и все закончится дверями,
щелчком замка,
глазами влажными,
недорассказанными снами.
вздох у окна,
слова бумажные.
и все закончится ночами,
вдвоем бессонные
с одними мыслями,
знакомыми, как боль, дворами,
и телефонные
звонки за числами.
и все закончится снегами,
последним Винстоном,
бутылкой крепкого,
синхронными всегда сердцами,
на кресле джинсами,
и без ответного
04:07
забыл себя, оставленного в стуже,
не видел солнца суженый зрачок,
наверно потому и был простужен,
и от того замедлил кровоток.
среди осин, оставленный в сугробе,
забытыми богами проклятый на век,
и как дикарь, повязанный на стропы
безумный и разбитый человек.
и в кровь ветра терзают мою кожу,
и холод снега обжигает кровь,
являя свету то, что так похоже
на образ боли, призванный из снов.
под серым небом, облако – палитра,
а кисти ей – обломки всех вершин
картина здесь на образы разбита,
границы в ней провел серотонин.
я пуст внутри, разорван на осколки,
на капли крови ночью над рекой,
еще вчера, примотанный к двухстволке,
я выдал вой, утробный, затяжной.
но лес молчал, не выдав даже эхо,
не повторив мелодию теней,
и шелест крон, уподобаясь смеху,
ушел наверх, изгибом плоскостей.
я сон терял, лицо уткнувши в небо,
не видя образов всесильного Отца,
мне боль моя, источником плацебо,
дарила вкус из стали леденца.
и мой острог, замерзшим одеялом, 
