Александр Райн – До мурашек. Об играх со временем, неосторожных желаниях и о ворчунах, вечно спасающих мир (страница 32)

Шли годы. Антон снова стал непунктуальным, как раньше, даже ещё хуже. Он уже давно привык опаздывать на несколько дней, а не минут. С работы его попёрли, он пропустил выпускной дочери в детском саду и линейку, когда она пошла в первый класс. Антон поздно приходил домой, иногда задерживался на пару дней, слоняясь где‑то с кем‑то, занимаясь лишь ему одному известно чем. Жена не могла больше этого терпеть – последние годы сильно ударили по её нервам, и она тоже состарилась на пяток лет, правда, естественным путём. Супруга потребовала развода.

– Нет! – сказал Антон. – Я исправлюсь! Дай мне ещё один шанс, последний, прошу. – Он чувствовал, что ещё не догулял – совсем чуть-чуть, буквально недельку.

– Хорошо, – устало кивнула она и погладила его по щеке. – Приходи сегодня домой ровно в семь часов. Если опоздаешь хоть на минуту – я подаю на развод.

– Не опоздаю! – уверенно заявил Антон и достал из тайничка свои часы.

Он выставил время так, что должен был прийти на пять минут раньше, а затем вышел из дома. Решил, что недели ему хватит. Он сможет наесться свободы вдоволь. И потом обязательно станет примерным семьянином, а часы выкинет.

Жена хлопотала с самого утра. Она вылизала всю квартиру, постелила новое постельное бельё, купила ароматические свечи и масла. Приготовила его любимые стейки и отыскала в магазине самое лучшее по отзывам вино. Вечер должен был быть волшебным, они обязательно будут счастливы, Антон придёт вовремя, как и обещал. И он пришёл – на пять минут раньше.

Дверь открылась, в прихожей послышался какой‑то глухой стук и свистящее дыхание. Жена налила вино в бокалы и пошла встречать Антона. В комнате пахло индийскими благовониями и жареным мясом, в колонках играл мелодичный джаз, а в коридоре, в тусклом свете жёлтых ламп, стоял сухой сгорбленный старик, руки которого дрожали, а челюсть ходила ходуном.

– Вот видишь. Я же говорил, что приду вовремя, даже на пять минут раньше.

Восстание дворов

Валера навернул уже пятнадцать кругов вокруг дома, с ветерком проехался вдоль дублёра основной дороги, повздыхал возле въезда в детский сад, поплакал около «Дикси», но так и не смог никуда впихнуть свой «Матиз».

Смекалка людей во дворах вечером понедельника не знает границ. Машины стоят в три ряда там, где обычно с трудом разъезжаются два самоката. «Тойота Ленд Крузер», оказывается, вполне может уместиться между рамами хоккейных ворот, причём в длину. Перед знаком «Стоянка запрещена» машины выстраиваются в Пизанскую башню. В мире современных дворовых парковок, где расстояние между машинами измеряется в микронах, женщины перестают покупать коляски – их дети вынуждены учиться ходить сразу после выписки из роддома.

Валера встал посреди дороги и огляделся по сторонам. Передний и задний дворы его хрущёвки заполонили джипы стоимостью с картину Ван Гога каждый, и это при том, что на памяти Валеры в трёх подъездах проживает лишь один бизнесмен – тётя Люда, которая стрижёт на дому.

Спать Валере до следующего рабочего дня оставалось каких‑то пять часов, каждая утренняя минута была на вес золота. Он объездил все дворы и понял, что проще было поставить машину прямо у офиса, в семи километрах от дома. Вечером оттуда все спешат убраться – паркуйся не хочу.

Обозлённый и обессиленный, он достал лист бумаги, написал на нём свой номер телефона и сунул под лобовое стекло. Машина стояла прямо посреди дороги и блокировала единственный выезд со двора, но что поделать?

Он открыл дверь. В лицо тут же ударила ночная прохлада и ещё что‑то тяжёлое, вроде доски.

– Ай! – вскрикнул Валера и попытался дать сдачи, но кулак его прошёл сквозь воздух.

– Доброй ночи! – поздоровался кто‑то, кого не было видно.

– Выходи, трус! – крикнул оскорблённый Валера, жаждущий немедленной вендетты.

– Я тут, – спокойно ответил голос.

– Не вижу! Или ты только исподтишка бить можешь? – Валера вглядывался в темноту, но вокруг не было ни души.

– Отчего же. Вот, держи, – после этих слов раздался скрип, и Валере прилетел пинок под зад.

Мужчина снова вскрикнул, а затем обернулся и увидел перед собой качели. Это было очень странно, ведь минуту назад их здесь не было. Кто‑то принёс их сюда, пока голос отвлекал мужчину.

– Что за хулиганьё? – раскричался Валера.

В окнах загорелся свет.

– Эй там, заткнись, люди спать хотят! – донеслось с верхних этажей.

– Сама заткнись! Я тоже спать хочу! – крикнул в ответ раззадоренный Валера, и через секунду ему в лоб прилетела средних размеров картошка.

– Да что же это за… – чесал он место ушиба.

– Думаю, вам стоит убрать автомобиль, – снова раздался голос.

– Это почему же? Чем он вам мешает? Я что‑то не вижу вашего!

– У меня нет машины.

– Тогда какого лешего вы требуете, чтобы я убрал свой?

– Я не требую – я советую. Устал, мо́чи нет больше терпеть этот жестяной беспорядок. Хватит с меня – утром здесь не останется ни одной колымаги.

– Да кто ты такой?

– Я – ваш двор.

– В смысле дворник? Дядя Вася, это ты тут с ума сходишь?

– В смысле я ваша детская площадка, вернее, то, что от неё осталось. Я ваши скамейки, которые вы все покосили своими бамперами. Я клумбы, что гниют под вашими колёсами. Я трансформаторная подстанция, которую вы облепили со всех сторон, словно мухи. Раньше тут детвора бегала, мяч гоняла, росли цветы, старики играли в домино, бельё сохло на верёвках, обдуваемое свежим, неиспорченным выхлопами воздухом. А сейчас что?

– Дядь Вась, ты бы завязывал со своими фантастическими сериалами, у тебя уже крыша едет, – зевнул Валера и поставил машину на сигнализацию.

– Что ж, ты сделал свой выбор.

После этих слов началось невероятное: раздался треск дерева, скрип и стон металла, разом вспыхнули все фонари, обратив ночь в день. Из земли стали выбираться остатки бывшей детской площадки: горка вырвала свои бетонные корни, баскетбольное кольцо с разбитым щитом начало ползать по земле, словно гусеница, скамейки запрыгали, точно кузнечики, а качели крутили бесконечное «солнышко». Вся эта адская армия начала дубасить дорогой японский пластик, срубать зеркала заднего вида с подогревом у шведских бизнес-классов, обдирать лакокрасочное покрытие – в общем, убивать припаркованный транспорт.

Валера стоял с отвисшей челюстью и наблюдал за тем, как оживший, ничего не стоящий чермет крушит тот, что обычно покупают в кредит. Зрелище было поистине завораживающим. Двор наполнился перезвоном сигнализаций и противным скрежетом. В какой‑то момент мужчина понял, что кроме него никто этого не слышит и не видит, ведь в окнах по-прежнему было темно. Он единственный свидетель адского дворового восстания. А между тем к его машине уже подбирались ржавый рукоход и несколько брусьев, сваренных из труб разного диаметра.

Валера буквально влетел в салон своего авто и повернул ключ зажигания. Деревянный петушок-качалка подскочил на пружине и уже наклонился назад, собираясь клюнуть «Матиз» в капот, когда Валера дал по газам и, не жалея дорогих зеркал соседских машин, вылетел со двора. Он мчал в ночи, глядя по сторонам. Восстание в его дворе было не единственным. Песочницы, словно зыбучие пески, засасывали припаркованные в них «Мерседесы». Футбольные и хоккейные ворота из советской стали одинаково легко разделывались с немецким, американским и японским железом, которое заняло спортивную коробку.

Восстание машин из будущего казалось Валере детским садом. Если уж примитивные качели-противовесы легко расправлялись с подвеской новенького «Икс-семь», то куда там терминаторам против крутящейся карусели‑тошнилки.

Ночной город был зоной боевых действий, и Валера знал, где находится единственная безопасная точка на карте. Туда и помчал.

Утром он прибыл на работу первым, вернее, единственным. Весь остальной город сегодня не вышел. Директор появился лишь после обеда – немного похудевший и с распухшими от слёз глазами. Ночью деревянный паровозик протаранил его «Порше».

Когда весь офис был в сборе и стало понятно, что Валерина машина – единственная уцелевшая, ему начали задавать вопросы. Он охотно рассказал о восстании. Никто ему, разумеется, не поверил, но на следующий день все пустыри были облагорожены и подсвечены, все аварийные постройки, которые десятилетиями гнили, снесены, а овраги с таившимся там мусором засыпаны и закатаны в асфальт. Эти места превратились в парковки, а не оборудованные под машины дворы были оставлены под детские площадки и клумбы, обновлённые по последнему слову.

Как‑то Валера шёл с парковки домой. Теперь нужно было пройти лишние сто метров, но ни один жилец не жаловался, все были довольны, места хватало, да и прогулка перед сном никому не мешала. Возле подъезда он увидел, как «Рендж Ровер» с неместными номерами пытается заехать на газон.

– Добрый вечер. Парковка в ста метрах отсюда. Не могли бы вы переставить машину, пожалуйста, – без намёка на злость обратился Валера к хозяину джипа.

– Иди, куда шёл, – брезгливо ответил мужчина в деловом костюме и запер машину.

Валера пожал плечами и пошёл, куда шёл. Уже подходя к подъезду, он обернулся и увидел бесшумно двигающуюся в направлении машины новенькую горку.

– Ты сделал свой выбор, – послышалось с площадки, когда Валера закрывал дверь.

Зеркало времён

Двадцать девятого февраля директор самой известной в городе фабрики зеркал «Звезда» шёл на работу один. Его карман тянулся к земле под тяжестью огромного замка, который при ходьбе больно бил по ноге. Директор сам выбирал замок, обошёл десяток магазинов, прежде чем решился наконец купить его.