Александр Прозоров – Кровь ворона (страница 4)

– Вдоль Олыма по дороге приехал… – Ведун всё никак не мог понять, почему мужики заявились с подручным инструментом, почему никто из них не сбегал за мечом, копьем. Ведь наверняка в каждом дворе оружие есть, как же без него? И время у деревенских имелось, не запыханные они, сломя голову не бежали. – Последние версты во весь опор гнать пришлось. Просто чудом от воды убежал.

– Убежал, сказываешь? А может, она тебя как раз и принесла?

– Я что, бревно, что ли, чтобы меня по воде приносило? – Местные нападать явно не торопились, а потому Середин руку с сабли пока убрал.

– Тогда скажи, мил человек, откуда ты мог приехать по Олыму-то? Вестимо, селений на нем окрест нет ни единого. И не стояло никогда!

– Как это не стояло?! – возмутился Середин. – А Кшень? А Сурава? Я с Суравы как раз и еду. Зима меня там застала, задержался.

– С Суравой ты промахнулся, чужеземец, – засмеялся бородач. – Гости мы там редкие, но бываем. И они нас навещают по-родственному. У меня там свояков двое. У Сбыслава, вон, сестра замужем. Тебе ведомо хоть, кто там за старосту считается?

– Зимой Захар был, – пожал плечами Олег. – А кто ранее, и впрямь не знаю.

– И вправду Захар, – удивился мужик. – Он ведь свояк мой, не сказывал? Промыслом меня кличут.

– Постой… – опустив вилы, подошел ближе рыжий со сломанным носом. – А Людмилы моей ты там не видел? Белян у нее еще в мужьях…

– Видел, – кивнул Середин. – Живет. Красивая. Детей трое, все здоровы пять дней назад были. Одинец с кузней управляется, так что не голодают, кормилец есть.

– Отчего Одинец? – насторожился Сбыслав. – А Белян где?

– Утонул он, – развел руками Олег. – Год назад еще. – Подробнее про свои отношения с Людмилой и о причине смерти ее мужа он распространяться не хотел.

– А в Селезнях ты не бывал? – подступили мужики слева. – Чернава там наша замужем. Одна с таким именем. О прошлом годе трое детей у нее росло.

– Нет больше Селезней. Половцы прошлым летом сожгли. За то мы зимой в отместку их кочевье разорили дочиста. Видите, юрта на возках? Это как раз моя доля в добыче. В Кшене ее продать некому, мы ведь их больше десятка захватили. Вот в Рязань и везу. Да как-то забыл про половодье, прямо во сне меня прихватило.

– Это что! – отозвались слева. – Три года тому наших аж пятеро с лошадьми и дровами на черном холме водой отрезало. Два дня сидели, пока жены лодки догадались пригнать.

– Ужели с Селезней никто не уцелел? – пытались перебить рассказчиков мужики. – Может, ты видел ее? Родинка у нее еще здесь, над бровью…

– А назад ты поедешь, мил человек? – одновременно с ними спрашивал Сбыслав. – Может, гостинец передашь?

Отчуждение пропало, будто и не бывало никогда. Чернавчане обступили гостя, оживленно расспрашивая его про каких-то родственников и знакомцев, что-то рассказывали, вспоминали. Ответить сразу всем ведун не мог – но мужики вели себя так, словно он с каждым разговаривает, и каждого слушает, понимает. Между тем, едва напряжение спало, Олег снова почувствовал озноб и думал сейчас только об одном: о жарко натопленной парилке с широким полком. Нынешняя сумасшедшая спешка даром не прошла – после бессонной-то ночи, да в мокрой одежде, да потом еще несколько часов по колено в воде, и всё на голодный желудок… Тут уже просто горячим сбитнем не обойдешься. Прогреваться надобно на совесть, снаружи и изнутри.

– Извини, зря побеспокоили, Радша. Свой он оказался, с Суравы заявился…

Во двор, прихрамывая, вошел сгорбленный старик с совершенно голой головой – даже бровей и ресниц не росло. Левой рукой он опирался на посох, на верхушке которого болтался небольшой березовый туесок, пальцы правой постукивали камушками, собранными на тонкий ремешок подобно четкам. Облачен он был в толстую шерстяную накидку крупной вязки. Будь она надета на голое тело – ее можно было бы назвать власяницей, но на горле и в рукавах у Радши поблескивал тонкий шелк дорогой исподней рубахи.

– Зря, не зря, – склонив голову набок, пробормотал старик, – однако же сторожка не повредит… Откель бредешь, чего ищешь, мил человек?

– Олегом меня мать нарекла. Из Новгорода я, Радша, – потер тряпицу на запястье ведун. Примотанный к коже серебряный крест стремительно нагревался, показывая скрытую в старике немалую магическую силу. Похоже, мужики позвали взглянуть на странного гостя местного волхва. – Мир захотел посмотреть, себя показать. Вот и скитаюсь по свету. Где помочь кому надобно, помогаю. Где мне тяжело приходится – серебром за добро плачу.

– Не боишься серебро-то в руки брать? – крякнул волхв.

– Да вы что, за нежить болотную меня принимаете? – не выдержал Олег, дотянулся до косухи, дернул из кармана серебряный кистень, вытянул руку, сжимая его в кулаке: – А это тебе как?

– Сам вижу, не нежить, – спокойно ответил Радша и провел ладонью над туеском. Из множества щелей повалил сизый дым. Старик вытянул посох, окуривая гостя со всех сторон.

– Что у тебя там за отрава… – закашлялся Олег.

– Токмо полынь, да можжевельник, да слово Велесово, – покачал головой старик. – Не терпят их духи подлые да твари, Чернобогом придуманные. Вижу, заловил ты, мил человек, марьянок водяных, что в грудь забираются да душат смертного кого до муки, а кого и до смерти… Али еще какая ломота к тебе прицепилася.

Волхв отступил, дунул на туесок, и дымление тут же остановилось.

– Нельзя тебе, гость наш, с людьми ныне в одном доме жить. Марьянки, твари подлые, с человека на человека быстро бегают. Севар, твой двор?

– Мой, Радша, – выступил вперед один из мужиков. Как раз тот, что входил за Премыслом, в рубахе с мокрыми рукавами и короткой всклокоченной бородой.

– Баню свою истопи, в нее гостя покамест поселишь. Пока марьянок не изведем, со двора не выпускай. Завтра приду, посмотрю, каков будет.

– Так ведь вечер скоро, волхв!

– Сам вижу. Свечу жировую принесу отговоренную. Не сунется нынче нежить в баню, не боись.

– И-эх, – крякнул мужик и двинулся к дому. Хозяйка побежала следом, что-то тихо приговаривая.

Прочие деревенские наоборот, подступили ближе, с видимым изумлением рассматривая подвешенный на стальной тросик двухсотграммовый серебряный груз с множеством острых граней.

– Никак, всю казну свою в кистень перелил? – поинтересовался Премысл.

– Жизнь дороже… – отвернув голову, опять закашлялся ведун. – Коли нечисть на пути встретится, так саблей от нее особо не отмахнешься. А вот кистень из священного металла в самый раз приходится. Зачастую лишь покажешь – болотник али водяной враз в омут свой прячутся.

– И часто встречался? – поинтересовались из толпы.

– Приходилось, – кивнул Середин и, пользуясь случаем, перешел к рекламе: – Я ведь, большей частью, тем на жизнь и промышляю. Где рохлю из дома сведу, где волкодлака в лесу поймаю, где мавку или криксу изведу. Глядишь, селяне и на стол накроют, и в дорогу припасов соберут, а где и серебра отсыплют, коли тварь опасной окажется.

– То-то тебя самого марьянки оседлали, – презрительно хмыкнул кто-то из мужиков и стал пробираться к воротам. – А ведь туда же, ведуном прикидывается. И ведь имя какое выбрал – Олегом назвался! Видать, под Олега-ведуна прикидывается. Кистенем серебряным хвалится. Тьфу!

Еще несколько человек двинулись за ним.

– Знатно, знатно, – покачал головой Сбыслав. – И в лоб дать сподручно, и казна на черный день всегда под рукой. Ну, ты это, ломоту свою гони. А коли назад в Сураву сберешься, меня кликни. Кузница моя у Мокрого угла, всякий покажет.

– Ты прости, что за человека зараз не признали, – запахнув зипун, чуть поклонился Премысл. – Сам видишь, половодье кругом. Зело чудно, коли по воде путник на телегах является.

– Так в том и дело! – попытался оправдаться ведун. – Почти сутки ноги в холодной воде, вот и простыл…

Он опять закашлялся.

– Ты не боись, волхв у нас мудрый. И от нежити оборонит, и с ломотой любой справится. – Бородач тоже направился к воротам, увлекая за собой прочих деревенских.

Поняв, что для здешних обитателей он опозорен окончательно и бесповоротно, и никаких заказов и просьб к нему не будет, Олег пожал плечами:

– Вот и думай. То ли гордиться, что имя мое в каждой захудалой деревушке известно, то ли обижаться, что признавать ведуном не хотят… – Он отвернулся к телеге и туго затянул узел сумки. Если хозяева баню обещают, то там и отогреется, можно и без меховых штанов немного потерпеть.

– Ушли наконец… – На дворе опять показался хозяин в покрытой черными пятнами рубахе, опоясанной широким, в полторы ладони, ремнем, с разлохмаченными, как и борода, каштановыми кудрями. Он закрыл ворота, повернулся к гостю: – Тебя, сказывал, Олегом кличут?

– Есть такое дело, – кивнул Середин.

– Баба моя молвила, ты серебро новгородское за постой сулил?

– Чешую[1] обещал, – на всякий случай уточнил ведун.

– Мы так помыслили… – Хозяин пожевал губами. – По монете за день с тебя попросим.

– За три, – покачал головой Олег. – С едой, дровами, баней и постелью.

Монета в день – это было слишком много. На торгу осенью за три монеты возок огурцов купить можно. А по весне – по бочке квашеной капусты за деньгу.

– Кони еще у тебя. И ломоту изгонять волхв придет. А ну, в доме останется?

– Ладно, – смирился Середин. – По монете в два дня. Только как с простудой справлюсь, в дом меня примешь! Еще мне не хватает, чтобы банники ночью запарили. Волхв-волхвом, а поберечься стоит.