Александр Пронин – Грани реальности (страница 2)
«Да», — сказал я.
«Не выходите из квартиры. Мы приедем через десять минут. Это для вашей же безопасности».
Я не успел спросить, кто они. Как они узнали. Они ничего не рассказали мне. Я просто положил трубку и посмотрел в окно.
На улице стояла машина. Чёрная. Без номеров. Она стояла там уже минут пять. Я не слышал, как подъехала.
Я не стал ждать.
Я спустился, вышел через чёрный ход во двор. Перелез через забор. Бежал. Не знал куда, но бежал. Ноги работали лучше, чем раньше. Лёгкие не горели. Я пробежал три квартала и не выдохся.
Потом всё поплыло.
Только помню стену. Потом — асфальт. Потом — чьи-то руки. Меня клали на холодные носилки. Я видел потолок, лампы, коридоры. Белые стены, от которых веяло хлоркой.
«Он в сознании?» — спросил кто-то.
«На грани», — ответил другой.
Меня везли на каталке. Колёсики скрипели по линолеуму. Я повернул голову. В коридоре стояли люди в белых халатах. Они не смотрели на меня. Они смотрели на мою руку.
Чёрную. Блестящую. С трещинами, по которым текло что-то фиолетовое.
«Это тот самый?» — прошептал кто-то.
«Да. С озера», — ответил другой.
Надо мной склонился человек. В маске. С кислородным баллоном. Я попытался говорить, но язык не слушался. Он надел мне на лицо маску. Холодный пластик прилип к коже. Я вдохнул — не воздух. Что-то сладкое. Тяжёлое.
Я смотрел в потолок. Лампы плыли, как рыбы в аквариуме.
Последняя мысль была глупой. Нелепой. Но я не мог от неё избавиться.
Это конец?
Или только начало?
Я начала проверять ящик ещё раз в день.
Не потому что ждала посылок. Просто приходила с работы, вставала в прихожей, и рука сама тянулась к засову. Привычка. Как запирать дверь, как включать чайник, как смотреть в зеркало, не узнавая себя.
В четверг в ящике лежало письмо.
Белый конверт, чистый, без марки, без штемпеля, без адреса отправителя. Только моё имя. Напечатанное на принтере, но с ошибкой — через дефис, как в паспорте, которым я никогда не пользуюсь.
Я открыла его на кухне.
Внутри — лист бумаги, линованный, вырванный из тетради. Одна строка: «Ваш холодильник гудит на сорок седьмой герц. Проверьте заднюю стенку».
Я не знала, что ответить. Смешно? Жутко? Я положила письмо на стол и открыла холодильник. Задняя стенка была в плесени. Белой, пушистой, такой, что я не замечала её месяцами. Я отодвинула холодильник и простояла минуту, глядя на стену.
В пятницу письмо было снова.
Тот же конверт. Тот же почерк печатной машинки. Та же бумага. «Не садитесь на красный диван. Он чужой».
Диван был мой. Я купила его два года назад на «Авито». У молодой пары, которая переезжала в Краснодар. Они улыбались, когда я забирала. Сказали, что он счастливый.
Я села на пол.
Весь вечер сидела на ковре и смотрела на диван. На его подлокотники, на вмятину слева, на запах, который не выветривался ни одним средством. Чужой. Они были правы.
В субботу я поставила напротив двери стул. Села и ждала.
Почтальон приходил в десять утра. Я знала по шагам — тяжёлые, неторопливые, всегда с остановкой у соседки, напротив. В десять ноль-ноль я услышала скрип люка. В десять ноль-пять — шаги ушли.
Я вышла в подъезд.
Ящик был пуст. Только реклама стоматологии и квитанция за воду. Я закрыла его и открыла снова. Пусто.
Я вернулась в квартиру.
Письмо лежало на полу, под дверью. Скользнуло щелью, пока я стояла у ящика. Белый конверт. Моё имя. Без ошибки — теперь правильно.
«Он врёт. Не верьте ему».
Я не знала, о ком речь. В тот момент зазвонил телефон. Мама. Сказала, что приедет на выходные. Что соскучилась. Что мне нужна компания. Я смотрела на письмо и слушала, как она говорит «люблю», и думала: а врёт ли она? Или врёт кто-то другой?
В воскресенье я купила камеру.
Дешёвую, с датчиком движения. Повесила над ящиком, спрятала в углу. В понедельник утром проверила карту. Пусто. Никто не подходил. Ящик открывался сам, в три часа ночи. Люк приподнимался на пять сантиметров, и внутри появлялся конверт. Не падал. Появлялся.
Я стёрла запись.
Не потому что испугалась. Потому что не хотела видеть это снова.
Вторник. Письмо было длиннее.
«Вы спрашивали, кто я. Я тот, кто жил здесь после вас. Не раньше. После. Вы ещё не знаете, но вы уйдёте в четверг. Не берите красный чемодан. Он тяжёлый, и вам придётся его бросить».
У меня нет красного чемодана.
Я проверила шкаф. Чемодан был синий. Маленький, на колёсиках, подаренный отцом. Я никогда не путешествовала.
В среду письмо было коротким.
«Откройте дверь. Я стою за ней».
Я не открыла. Стояла у двери, прижавшись лбом к холодной древесине, и слушала. Тишина. Не дыхания. Не шагов. Только тиканье часов на кухне и моё сердце, которое билось там, где должен быть разум.
Я отошла.
Посмотрела в глазок. Пустой подъезд. Мокрый след от ботинок на линолеуме. Ведущий от лифта к моей двери. И обратно — нет. Только к двери.
Я открыла.
Никого. Только конверт на коврике. Мокрый по краям, как будто его держали мокрые руки. Или принесли из дождя, хотя на улице было солнечно.
«Спасибо, что открыли. Теперь я могу войти».
Я закрыла дверь. Заперла. Засунула ключ в карман и держала там, сжимая, пока металл не впился в ладонь.
Ночью я не спала.
Сидела в кресле, напротив двери, и смотрела. На щель под дверью. На ручку. На тень, которая не двигалась, потому что свет в подъезде не гас.
В четверг утром я нашла последнее письмо.
Оно лежало на подушке.
Не в ящике. Не под дверью. На подушке. Там, где я клала голову. Конверт был открыт. Внутри — фотография. Моей квартиры. Снятой из угла, откуда я никогда не фотографировала. На диване — красный чемодан. Большой. Тяжёлый.
На обороте фотографии — мой почерк. Я узнала его сразу. Неровный, с заштрихованными буквами, тот самый, что я использую, когда пишу быстро, не глядя.
«Вы спрашивали, от кого письма. Ответ: от вас. Вы написали их в среду. Вы ещё не знаете, зачем. Но вы узнаете. В четверг».