Александр Пронин – Грани реальности (страница 4)

Солнце перестало заходить в четверг.

Я не помню, во сколько именно. Помню только, что сидел на балконе с чашкой кофе и ждал заката. Он должен был начаться в двадцать один сорок семь. Я проверял по приложению. Смотрел на горизонт. Ждал, когда оранжевый шар коснётся крыш соседнего дома и растворится, как растворяется всё хорошее.

Он не коснулся.

Он завис. Не остановился — именно завис. Словно кто-то нажал паузу в самый последний момент. Нижний край Солнца касался горизонта, но не уходил за него. Свет оставался ровным. Тёплым. Неподвижным.

Я думал, что это глюк глаз.

Потом посмотрел на часы. Двадцать два ноль ноль. Двадцать три ноль ноль. Полночь. Солнце всё ещё висело там, где должно было исчезнуть. Оранжевое. Ленивое. Безразличное.

Я позвонил жене.

Она сказала: «У нас то же самое». Она была в командировке. В другом городе. В другом часовом поясе. Где Солнце тоже не зашло.

Я включил новости.

Ведущий сидел в студии с мешками под глазами и повторял одно слово: «Аномалия». Потом показали карту. Солнце не заходило нигде. Но и не восходило. На востоке — тьма. На западе — тот самый оранжевый край, который касался горизонта и замер.

Мир разделился пополам.

Сторона, обращённая к Солнцу, осталась в вечном дне. Сторона, от которой оно отвернулось, погрузилась в ночь без рассвета.

Первые дни люди праздновали.

На дневной стороне — улицы заполнились пьяными, счастливыми, ловящими последние лучи, как будто это был бесконечный майский вечер. На ночной — люди зажигали фейерверки, звонили в колокола, пытались разбудить небо.

Потом перестали.

На третий день на дневной стороне начали сохнуть реки.

Не высыхать — сохнуть. Вода оставалась, но становилась тёплой, как в ванне, которую забыли слить. Рыба всплывала брюхом вверх, не понимая, что случилось. Трава не желтела — она становилась серой, как старая бумага, и крошилась под ногами.

На ночной стороне начали мёрзнуть озёра.

Не замерзать — мёрзнуть. Лёд полз по поверхности медленно, без треска, как плесень. Деревья не сбрасывали листву — она просто отваливалась, когда ветер касался веток. Люди носили фонари на головах, как шахтёры, и ходили молча, словно боялись разбудить тьму.

Я живу на границе.

Не метафорической. Настоящей. Мой город — ровно посередине. Слева от моего окна — день. Справа — ночь. Разделитель проходит через центр улицы, через крыши, через реку, которая течёт и одновременно застывает.

Я вижу оба мира.

По утрам я смотрю влево. Там люди ходят в солнцезащитных очках, хотя Солнце уже не ослепляет — оно просто висит, как лампа, которую забыли выключить. Их кожа краснеет. Не загорает — краснеет, как у ожога. Они носят зонты, но не от дождя. От света, который не даёт уйти.

По вечерам я смотрю вправо. Там люди ходят в пальто, хотя температура не падает ниже нуля. Они дрожат не от холода. От тишины. От неба, которое не знает, что такое звезды — потому что звёзды не приходят туда, где нет рассвета.

Я работаю на границе.

Меня наняли наблюдателем. Сижу в будке посередине моста, который соединяет день и ночь, и записываю. Что видит левая сторона. Что видит правая. Как меняется река. Как меняются люди.

Вчера я записал: «На дневной стороне родился ребёнок. Первый с момента аномалии. Глаза открывает сразу, не моргает. Врачи говорят — адаптация».

Позавчера: «На ночной стороне умер старик. Последние слова — «наконец-то рассвет». Он улыбнулся и закрыл глаза. Никто не сказал ему, что рассвета не будет».

Сегодня я записал кое-что другое.

Я сидел в будке и смотрел на Солнце. Оно не двигалось. Но я заметил — оно дышит. Не пульсирует, как обычно. А дышит. Медленно. Втягивает свет, потом выпускает. Как лёгкие. Как кто-то, кто ждёт.

Я вышел из будки.

Подошёл к самому краю границы. Там, где день касается ночи, воздух дрожит. Не от температуры — от чего-то другого. От напряжения. От двух миров, которые не могут решить, кто из них настоящий.

Я протянул руку.

Левая ладонь оказалась в свете. Тёплой. Сухой. С правой стороны на неё лёг холод, как влажная ткань.

Я стоял так минуту. Или час. Время перестало иметь значение, когда Солнце перестало уходить.

Потом я услышал шаги.

С ночной стороны шла женщина. В пальто, с фонарём. Она подошла к границе и остановилась. Посмотрела на меня. На мою руку, которая лежала на линии между днём и ночью.

«Вы тоже ждёте?» — спросила она.

«Чего?» — спросил я.

«Чтобы оно решило», — сказала она. И посмотрела на Солнце.

Я посмотрел туда же. Оно висело. Оранжевое. Ленивое. Дышащее.

«Что решило?» — спросил я.

«Какую сторону выбрать», — сказала она. И ушла в ночь.

Я остался.

Я стоял так до тех пор, пока левая ладонь не начала дымиться, а правая не покрылась коркой инея. Солнце медленно моргнуло. И я сделал шаг вперёд. Прямо на линию.

Следы

Вечером я приехал в субботу.

Дача была зимней. Не пустой — зимней. Снег лёг ровным слоем, как одеяло, которое кто-то аккуратно поправил. Ворота открылись с первого толчка. Я проехал по дорожке, оставив за собой два ряда следов — шины и мои ботинки, когда вышел закрывать ворота.

Я оставил машину у крыльца.

Взял сумку с продуктами. Вошёл в дом. Включил отопление. Стоял у окна кухни и пил чай, глядя на участок. Двадцать соток, которые летом пахли смородиной и травой. Теперь — просто белое поле. Ровное. Спящее.

Я заметил следы в четыре часа.

Не сразу. Сначала думал, что это тень от столба. Или ветки яблони, которая торчит над забором. Но тени не идут от забора к дому. Тени идут от предметов. А это — следы.

Они шли от леса.

Не от дороги. Не от соседей. От леса, который начинался за третьим рядом яблонь. Белые деревья, чёрные ветки, и между ними — тропа, которую летом не заметишь, потому что она заросла крапивой.

Следы были большими.

Не медвежьими — я видел медвежьи, они широкие, растопыренные, с когтями. Эти были длинными. Узкими. Как человеческие, но в полтора раза больше. И без отпечатков подошвы. Босые. С пятью округлыми пятнами — пальцами, или когтями, или чем-то, что я не мог назвать.

Они шли прямо к дому.

Не бродя, не ища. Прямо. От леса, через яблони, мимо сарая, к крыльцу. К тому самому месту, где я оставил машину. Где я стоял, пил чай, смотрел в окно.

Я вышел.

Снег хрустел под ногами, как сухой хлеб. Я подошёл к следам. Они заканчивались у крыльца. Не уходили обратно. Не разветвлялись. Просто обрывались, в метре от двери.

Я огляделся.

Ничего. Ни движения в лесу. Ни тени на снегу. Только ветер, который гонял снежную пыль по полю, как мелкую соринку.

Я вернулся в дом.