Александр Пресняков – Между Москвой и Тверью. Становление Великорусского государства (страница 47)

216 См. выше.

217 Ср. такое же понимание наследственности уделов в духовной грамоте московского князя Симеона Ивановича (С.Г.Г. и Д., т. 1, № 24) – на основании его договора с братьями (Там же, № 23).

218 См. выше. Сыновья Федора – от второго брака с татарской царевной, в крещении Анной, Давид и Константин.

219 К этому времени относится женитьба его сына Михаила на дочери князя Федора Ростиславича, княжившего в Ярославле на столе, который был ранее уделом ростовской отчины Константиновичей.

220 Кн. Борис умер в сентябре 1277 г., Глеб в декабре 1278 г. (ПСРЛ, т. VII. с. 173—174).

221 ПСРЛ, т. X, с. 156. Весьма вероятно, что Никоновская не почерпнула этого сведения из своих источников, а приняла его по соображению, что так должно было быть. Сама редакция этих строк летописного свода искусственна: за записью о кончине князя Глеба Ростовского и похвалой ему следует: «Сего сынове: Михаило, и сяде по нем в вотчине его на Белоозере; а в Ростове по Глебе Василькович седоста братаничи ею, князь Дмитрей Борисович, внук Васильков, да брат его Константин Борисович»; тогда как, например, в Воскресенской: «Тое же зимы в Филипово говение преставися князь Глеб Василькович декабря 13, и положиша его в соборной церкви святыя Богородицы в Ростове и по нем седоста два князя в Ростове Дмитрий и Константин, Борисовы дети Васильковича».

222 Стоит ли за этим столкновением князей – двоюродных братьев странная история поругания памяти кн. Глеба ростовским епископом Игнатием – не знаем. Игнатий осудил князя Глеба на 9 день по его кончине, ночью «изринул» его тело из соборного храма и велел погрести в Княгинином монастыре. Такое дело не могло совершиться без ведома владетельного князя, т.е. Дмитрия Борисовича, а смысл «осуждения», состоявшего не в лишении погребения, а в удалении гроба из соборной церкви, скорее политический, чем церковный: естественно предположить, что епископ Игнатий был только орудием ростовского отчича, князя Дмитрия; если такое предположение допустимо, то мотив Дмитрия мог состоять в отрицании прав дяди на ростовское княжение и попытке пресечь возможность «отчинных» притязаний на долю (удел) в ростовском княжении Михаила Глебовича; см. ПСРЛ, т. VII, с. 174. Митрополит Кирилл отлучил еп. Игнатия за его деяние, так как признал его «не право творящим, не по правилам»; но князь Дмитрий «доби за него челом митрополиту», и тот простил Игнатия. Этим, очевидно, подчеркивается солидарность князя с епископом, оскорбившим прах его дяди. Никоновская летопись пытается придать поступку еп. Игнатия характер церковной кары, изменяя слова «повело его погрести у Спаса в Княгинине монастыре», которые явно означают погребение церковное (у Спаса), на «повеле просто закопати его в земле в Княгинине монастыре Святого Спаса» (т. X, с. 157).

223 ПСРЛ, т. VII, с. 175. «Братья», которых опасался кн. Дмитрий, очевидно, Константин Борисович и Михаил Глебович. К сожалению, не знаем, где пребывал этот последний; дальнейшее показывает, что не на Белоозере.

224 На Углич ростовские князья могли предъявить притязание как на часть старой «ростовской отчины», но получить его могли, конечно, лишь по соглашению с великим князем. А для этого выпал удачный момент: в. к. Дмитрий Александрович только что одолел брата Андрея и нуждался в закреплении своей силы. Дмитрий Борисович закрепил союз свой с великим князем, выдав дочь за его сына Ивана.

225 ПСРЛ, т. VII, с. 179; то же в Летописи по Академическому списку (Лаврентьевская летопись, с. 498—499) и в Софийской (ПСРЛ, т. V, с. 201). Никоновская со своей общей точки зрения на междукняжеские отношения не могла примириться с таким порядком и внесла в текст мотивированную поправку: «Старейший брат князь Дмитрий Борисович сяде в Ростове, а меншой его брат князь Константин Борисович сяде на Угличе поле» – и добавила: «А брат их из двуродных князь Михаил Глебович, внук Васильков, сяде на Белоозере» (т. X, с. 166). Архангелогородский летописец (изд. 1819 г., с. 72—73): «В лето 6794 князи Ростовстии, князь Дмитрей да князе Константин Борисовичи, разделиша себе вотчину свою и паде жребий большему князю Дмитрию Угличе поле да Бслоозеро, а меншему брату князю Константину Ростов да Устюг».

226 ПСРЛ, т. VII, с. 179 («Князь Дмитрий Борисович сяде в Ростове; умножи же ся тогда татар в Ростове, и гражане створше вече и изгнаша их, а имение их разграбиша; князь Костантин Борисович иде в Орду» – под 6797 – 1288/89 г.); т. IV, с. 44; т. V, с. 201 («А князь Дмитрий ростовский нача ведати всю свою отчину» – под тем же годом). О спутанности изложения и хронологии событий этих лет в наших летописных сводах см. выше, с. 86. Ростовский источник последний из упомянутых записей связал, по существу правильно, восстановление власти кн. Дмитрия в Ростовской отчине с его участием в военных действиях великого князя, но сбил и хронологию, и порядок событий, отнеся поход под Кашин не только к 6797 г., но и ко времени после занятия им Ростова.

227 В 1288/89 г. кн. Константин ездил в Орду, вероятнее – по поводу избиения в Ростове татар, чем искать управы на брата; по Никоновской, ездили в Орду оба ростовских князя (ср. ПСРЛ, т. VII, с. 179 и т. X, с. 168). Кн. Константин упомянут в числе князей, действовавших с Андреем Александровичем против в. к. Дмитрия в 1281 г. (ПСРЛ, т. VII, с. 175), тогда как нет указаний на такое же участие его брата Дмитрия; быть может, это объясняет поддержку Дмитрия Борисовича в. к. Дмитрием и их сближение после временной уступки Ростова Константину.

228 Спорные вопросы генеалогии этих князей удачно выяснены А.В. Экземплярским (т. II, с. 394—398). Судьбы Городца и Нижнего Новгорода определились позднее – в связи с историей владимирского великого княжения.

229 Летопись по списку монаха Лаврентия, с. 450; ПСРЛ, т. Х, с. 155 (кн. Давыд Константинович Галицкий и Дмитровский), т. VII, с. 174 и т. Х, с. 157 (то же); т. X, с. 156: кн. Давыд назван зятем ярославского князя Федора Ростиславича; о рождении в 1310 г. у галицкого князя Василия Константиновича сына Федора – в Новг. IV-2, с. 253; Соф. I – т. V, с. 205; Воскр. – т. VII, с. 185; Ник. – т. Х, с. 178. Ср. Экземплярского, т. II, с. 209—210.

230 О них см. выше и Экземплярского, т. II, с. 179—180.

231 ПСРЛ, т. VII, с. 168 и 206. Ивана Ярославича, кн. юрьевского, Экземплярский (т. II, с. 259—260) считает внуком кн. Дмитрия Святославича, восстанавливая между ними – вполне предположительно – юрьевского князя Ярослава Дмитриевича.

232 И столкновение кн. Ивана Переяславского с кн. Константином Ростовским, о котором имеем лишь неясное упоминание в Лет. по Академ. списку под 1301 г.

233 В.О. Ключевский говорит о «мелких верхневолжских уделах XIII и XIV вв.»; а «историческое происхождение удельного порядка княжеского владения, установившегося на верхневолжском Севере с XIII века», объясняет тем, что 1) «при содействии физических особенностей Верхневолжской Руси колонизация выводила здесь мелкие речные округа, уединенные друг от друга, которые и служили основанием политического деления страны, т.е. удельного ее дробления», и 2) что «под влиянием колонизации страны первый князь удела привыкал видеть в своем владении не готовое общество, достаточно устроенное, а пустыню, которую он заселял и устроял в общество». Типична для «удельного периода» фигура князя – собственника и колонизатора: «понятие о князе, как личном собственнике удела, было юридическим следствием значения князя, как заселителя и устроителя своего удела» («Курс русской истории», т. 1, с. 431, заключение XIX лекции). История Верхневолжской Руси XIII в. не знает таких князей. Мелкими «удельными» князьями, которые замкнулись в управлении своими «удельными» вотчинами, можно назвать разве суздальских – после Юрия Андреевича, да галицких; но и те не были «собственниками» своих вотчин, ни князьями на стольных княжениях, ни «заселителями и устроителями своих уделов» из «пустыни» «в общество». Даже князьями – колонизаторами и хозяйственными устроителями своих владений можем их считать разве потому, что ровно ничего не знаем об их деятельности. «Мелкие речные округа» колонизованы и «устроялись» не князьями, а боярами и монастырями, к деятельности которых, притом не только землевладельческой, постепенно примкнуло позднейшее княжье, размножившееся и измельчавшее.

234 Напомню, что переход Переяславля во власть московского князя отнюдь не «примысел» московский, а приобретение им стола переяславского княжения.

235 «Преобладание понятия о собственности, отдельности владения» не только не объясняет всей этой борьбы князей, но сделало бы ее невозможной в тех формах, в каких она протекала.

236 «Великие и удельные князья Северной Руси», т. II, с. 567. Объяснение А.В. Экземплярского, почему он называет Муром «уделом рязанским» (Там же, с. 609), – пример того, насколько не выяснено понятие «удел». Автор говорит об «уделах» Муромо-Рязанской земли, разбитой с 60-х гг. XII в. на две обособленные вотчины, между которыми органической связи уже нет.

237 Разоряют Муромскую землю татары – союзники кн. Андрея Александровича, разоряют Рязанскую и Муромскую земли ордынские князьки. ПСРЛ, т. VII, с. 175 («Муром пуст сотвориша»): т. X, с. 167 (рязань, муром, мордва повоеваны татарами).