Александр Пресняков – Лекции по русской истории. Северо-Восточная Русь и Московское государство (страница 43)

По мере слияния московской вотчины с великим княжением Владимирским в духовных [грамотах] тускнеет отчетливое представление о «разделе», исчезает формула: «а се есмь им раздел учинил». Духовная Василия Темного завершает помянутое слияние, и к ее содержанию лишь с большой натяжкой применимо понятие «вотчинного раздела», оно – сложнее. Отличительной особенностью этой духовной я бы назвал отсутствие цельности ее правового содержания, нарушенного разнородностью тех объектов владения и властвования, каких оно касается. Старший сын Иван Васильевич получает по благословению отца «отчину Великое княженье», причем территория великого княжения Владимирского уже не отличается от того, что я раньше называл великокняжеским уделом московским. Города, назначенные Ивану, тут так перечислены: «треть в Москве», Коломна, Владимир, Переяславль, Кострома, Галич, Устюг, земля Вятская, Суздаль, Новгород Нижний, Муром, Юрьев, Великая Соль, Боровск, Суходол, Калуга, Алексин – все это с «волостьми, с путьми, и с селы» и со всеми пошлинами. Такой состав территории не имеет прошлого; прежний великокняжеский удел разбит, ибо Можайск отдан второму сыну Юрию, зато часть прежних удельных владений (Боровск, Суходол) вошла сюда. Не думаю, чтобы было правильно назвать эту территорию «уделом» старшего сына, в старом, строгом смысле слова. Перед нами вотчина государя великого князя, рядом с которой стоят уделы младшей братьи.

Этих уделов четыре: Юрий получил Дмитров и Можайск, Медынь и Серпухов, да ряд волостей сверх тех, что составляли уезды этих городов; за ним подтверждаются и те земли, что дала ему по духовной великая княгиня Софья Витовтовна; Андрей Большой получает Углич, Бежецкий Верх и Звенигород, Борис – Ржеву, Волок и Рузу; Андрей Меньшой – Вологду с Кубенскими и Заозерскими волостями. За всеми князьями утверждаются полученные ими от Софьи Витовтовны земли, а за Борисом то еще, что ему дала Марья Федоровна Голтяева, мать князя Василия Ярославича боровского. Княгиня-вдова получает Ростов «до живота» («а князи ростовъские» держат то, чем при Василии Васильевиче владели), с тем, что и он по ее смерти перейдет к Юрию, и сохраняет свои «купли» – городок Романов и все села, какие накупила, да еще несколько доходных владений в разных уездах, – купли утверждены за ней с правом распоряжения по духовной, остальное «до живота». Чересполосица всего вообще наделения вызывает указание, что к княгине тянут «судом и данью» все ее села и волости, и «которым… детем своим [великий князь] села подавал, в чьем уделе ни буди, ино того и суд над теми селы, кому дано».

Таковы уделы. Москва – в сложном разделе по годам: треть Ивану Васильевичу; Юрию «год в Москве», что был Константина Дмитриевича, да еще треть, бывшая Владимира Андреевича, вместе с Андреем Большим – «по половинам, а держати по годом»; Борису – год княж Иванов Можайского; Андрею Меньшому – год княж Петров Дмитриевича. Тамга московская делится по третям – треть Ивану Васильевичу, а две другие – «по половинам» – Юрию с Андреем Большим и Борису с Андреем Меньшим, с выделом из всех третей половины княгине, до ее «живота». Относительно уделов в духовной сказано: «а по грехом, у которого у моего сына вотчины отоймется и княгиня моя уймет у своих сынов из их уделов, да тому вотчину исполнит, а дети мои из ее воли не вымутся». Выморочности удела духовная не предполагает, но сохранение в силе правила о его разделе между братьями доказано последующими событиями.

Такова одна сторона духовной Василия Темного – архаическая. К ней можно отнести и еще одну статью: «приказ» княгини-вдовы и сыновей (Ивана и Юрия и меньших) королю польскому и великому князю литовскому Казимиру, чтобы он «печаловался» ими по совести («на Бозе и на нем на моем брате, как ся учнет печаловати»), со ссылкой на «докончальную грамоту». Влияние семейных связей на международные отношения в старой Руси у нас вовсе не обследовано. Оно было очень сильно с древнейших времен и до середины XV в., проявившись весьма сильно в зависимости Василия Дмитриевича от его тестя Витовта, которому он в своей духовной тоже «приказывал» печалованье о сыне и вдове-княгине, согласно его докончальному обещанию. Так и Василий Темный ссылается на договор с Казимиром (40-х гг.), где читаем: «а учинит ли Бог так, мене [Василия] возьмет с сего света наперед, а ты [Казимир] останешь жив, и тобе моим сыном, князем Иваном, печаловатися как и своими детьми, и моими детьми меньшими».

Статья о переделе относилась ли к владениям великого князя в том смысле, что мать имела права по нужде унять и из них часть для восполнения отчины младшего князя, потерпевшего ущерб владений удельных? Вопрос спорный не в том смысле, чтобы о нем спорили современные историки, а в том, что он, видимо, был спорным для Васильевичей московских и не мог не стать спорным ввиду слияния великого княжения со старой вотчиной московской. Василий Темный, определяя заново и вне традиционного уклада уделы сыновей, произвел, по существу, не раздел наследства, а выдел из общей массы владений, которых основная часть осталась в непосредственной власти великого князя, долей для его братьев. Это момент, когда, можно так сказать, историческая жизнь ставила ребром вопрос о возможности сохранить семейно-вотчинный характер династического владения при все нараставшей потребности политического единства. И борьба из-за этого вопроса не замедлила вспыхнуть между сыновьями Василия Темного.

Но в духовной его есть и другая сторона, отразившая новый момент роста политического значения великого князя, которое плохо вязалось с его положением как сочлена в семейно-вотчинной группе. Вглядываясь в территориально-политическое содержание духовной, естественно подчеркнуть две черты. Перед нами относительно обширный круг владений великого князя. Его естественно, в духе языка того времени, назвать государством Московским – вотчиной великого князя. А рядом – уделы младшей братьи (Михаила Андреевича, а также вотчинные княжества князей ростовских и ярославских), к которым примыкает Верейский удел, еще же дальше – другие севернорусские «государства»: Тверское, Рязанское, Псковское и Новгородское. Только первое – Тверское – формально сохранило «равное братство» с Москвой; над остальными к концу правления Василия Васильевича сильно окрепла власть великого князя. Взятая в целом Северная Русь представляла картину весьма пестрого состава своей политической территории. Но политическое главенство над нею великого князя Московского было бесспорно, т. к. и Тверь приняла обязательство «хотети добра» Москве во всем в Орде и на Руси, и защищать ее всею силою против литвы, ляхов и немцев, пользуясь взаимно московской защитой против всех врагов. Это окрепшее положение носителя великокняжеской власти не могло не отражаться и на внутренних московских отношениях. Кроме слияния великокняжеского удела с территорией великого княжения, оно дало духовной Василия Васильевича еще некоторые черты. Так, рядом с указанием на значение княгини-матери как главы семьи «в место отца» стоит веление всем сыновьям «чтить и слушать своего брата старейшого Ивана в мое место своего отца» – сохранена та двойственность главенства, которую встречаем еще в духовной Дмитрия Донского. По форме старина сохраняется и в объединении финансовых средств великого княжения с перспективой, что если «переменит Бог Орду», то княгиня и все князья-братья «возмут дань собе с своих уделов, а… Иван в то не въступается». Но в раскладке дани есть любопытная новость: «а как почнут дети мои жити по своим уделом, – пишет Василий Васильевич, – и моя княгини, и мой сын Иван, и мой сын Юрьи, и мои дети пошлют писцев, да уделы свои писци их опишут по крестному целованью, да по тому письму и обложат по сохам и по людем, да по тому окладу моя княгини и мои дети и в выход учнут давати сыну моему Ивану с своих уделов». Это – введение нового порядка раскладки дани, сходившейся в великокняжескую казну для «выхода» татарского. В духовной Донского находим установление определенных окладов в суммах рублей для каждого удела. Духовные Василия Дмитриевича определяют дань с владений великой княгини-вдовы «по расчету, что ся иметь», но ее владения– не удел, и сомнительно, чтобы под этот «расчет» можно было подставить представление об обложении «по письму», «по сохам и по людям». Это требование упорядочить обложение получает, кажется мне, особую многозначительность, если мы вспомним, что в эти годы Москва фактически не знает татарской власти над собой. Как же понять ту предусмотрительность в организации сбора дани на уплату «выхода» ордынского, какую встречаем в духовной Василия Темного? Она, конечно, освещается представлением, что «если Бог переменит Орду», то дань остается в силе, но идет в казну владетельных князей. Но выдача дани великому князю по определенному окладу так поставлена в грамоте, что «перемена» Орды означает, как будто, только мечту о будущем избавлении. Так обычно понимают эту статью. Но едва ли подлежит сомнению, что правило это касалось не только будущего, но и настоящего. Например, в духовной Донского читаем, что сбор дани с уделов по окладу происходит лишь в тех случаях, «коли детям моим взяти дань на своей отчине», подобно тому, как и новгородцы обязались, по Яжелбицкому договору, вносить «черный бор» не периодически, а «коли приведется взяти». И тут, стало быть, сохраняется старая тенденция вотчинного владения уделами, резко противоречащая назревшим потребностям объединения великорусских сил и определившегося на совсем других началах политического значения великого князя. И опись писцов, судя по способу выражений, едва ли не раздельная: писцы каждого князя описывают его удел («уделы свои писци их опишут»).