Александр Пресняков – Лекции по русской истории. Северо-Восточная Русь и Московское государство (страница 40)

Все это было для западноевропейской дипломатии ново и странно. Перед западной дипломатией выступила новая политическая сила, с которой нельзя было не считаться в делах Восточной Европы, и притом выступала в сознании своих интересов и своей независимости.

Явление это было новинкой не только для имперского рейхстага и политики императора. Последние тридцать лет XV в. были временем коренной перестройки всего соотношения политических сил в Восточной Европе в пользу Московского государства, завершавшего долгую работу над государственным объединением Великороссии. Всего за шесть лет до первого приезда в Москву Поппеля она официально достигла политической независимости, стала из «улуса» ханов Золотой Орды суверенным государством. Восемь лет прошло с той поры, как подчинился ей Великий Новгород, и Москва выступила серьезной соучастницей в борьбе за господство на Балтийском море, союзницей Дании против засорения Балтийского пути с Запада на Восток владычеством шведов. Естественный враг польско-литовских Ягеллонов из-за соперничества в расширении владычества над областями этнографически и исторически русскими, великий князь московский был – в тылу – опасной сдержкой для смелой династической их политики, направленной на приобретение (за счет габсбургских притязаний) корон Чешской и Венгерской. В южных делах распад Золотой Орды и борьба Московского государства с татарами связывали его интересы с излюбленной мечтой западноевропейской дипломатии о возрождении наступления христианской Европы против мусульманского Востока – наступления, конечной целью которого должно было быть изгнание турок из Европы.

Рассказы о том, как Поппель «открыл» Московию, точно Америку какую-то, звучат несколько наивной риторикой. На Западе о Московии и ее быстрых успехах знали и без него: по связи дел московских с балтийским вопросом и с отношениями на Балканском полуострове и во всем Черноморье. Сюда, в преждевременной надежде на помощь, потянулись греки и балканские славяне, разочарованные в расчете на защиту от турок западной силой, и сам венецианский сенат еще в 1473 г. поддерживал московские мечты о византийском наследстве, пытаясь учесть значение русской силы в желанном наступлении на Восток для обеспечения интересов византийской торговли. Пусть Москве было еще не до участия в широких размахах европейской политики. Она еще строила свое государственное здание, еле заканчивала возведение капитальных его стен, замыкалась по возможности в себе для внутренней организации и укрепления. Но все-таки вторая половина XV в., последние его десятилетия, – крупный момент общеевропейского значения. На сцену европейских международных отношений выступила новая сила в лице Московского государства.

В сущности, тут исходный пункт моего изложения, которое ставит себе задачей анализ Московского государства, как оно слагалось в новый крупный политический организм при Иване и Василии третьих и царе Иване Грозном. Но для успешности такого анализа необходимы определенные исторические предпосылки. Вопросу об условиях перехода Северо-Восточной Руси от так называемого удельного распада и дробления к постепенному развитию все большего государственного объединения посвящены предыдущие главы. Но резюмировать еще раз свое представление о так называемом «возвышении Москвы», т. е. о происхождении великорусского государства с центром в Москве, мне необходимо по двум причинам. Во-первых, оно не во всем совпадает с характеристикой этого процесса, какую находим в нашей научно-исторической литературе, а во-вторых – процесс этот, конечно, не вполне завершен к 70–80-м гг. XV в., а развивается дальше, определяя своими характерными особенностями, какие сложились в предыдущем веке, многие черты внутренней жизни Московского государства XVI в.

Московское государство Ивана и Василия третьих обнимало всю Великороссию. Таков результат пресловутого «собирания земли» московскими Даниловичами. В нашей исторической литературе вопрос о «причине» этого их успеха ставится как вопрос о «причинах возвышения Москвы». Вся история Северо-Восточной Руси с этой точки зрения укладывается в двучленную хронологическую схему. Сперва ею овладевает процесс, который «дробил эту Русь на княжеские вотчины в потомстве Всеволода III». Потом «одной ветви этого потомства (московским Даниловичам) пришлось начать обратное дело, собирать эти дробившиеся части в нечто целое»[225]. Изучение происхождения Московского государства и обращается в своего рода биографию города Москвы. Маленький городок в юго-западном уголку Северо-Восточной Руси быстро крепнет благодаря выгодному географическому положению на «узловом пункте» этой части восточноевропейской равнины, на перекрестке нескольких больших дорог; причем по тогдашнему распределению населения в Северо-Восточной Руси [он] оказался центральным пунктом Великороссии и главной стоянкой на транзитных торговых путях. Через Москву протекали «два скрещивающихся движения» – переселенческое и торговое, усиливая и населенность московского края, и его доходность для местных владетельных князей. Младший среди князей Северо-Восточной Руси, князь московский, тем более крепко сидел на этом теплом месте, что не имел шансов добиться естественно, генеалогическим путем, старейшинства великого княжения. Это положение и выработало из московских Даниловичей князей-хозяев, скопидомов, и представителей «своеобразной политики, основанной не на родственных чувствах и воспоминаниях, а на искусном пользовании текущей минутой». Сосредоточив в своих руках «обильные материальные средства», беззастенчивые московские политики «умели добиться очень важных политических успехов»[226]. Основная черта этих успехов – расширение территории путем «примыслов» и «собирания земли», покупки сел и целых волостей, приобретения разными сделками мелких княжений и городов с уездами, захватом чужого – военной силой и ханской милостью. Ключевский различает «пять главных способов, которыми пользовались московские князья для расширения своего княжества: это были скупка, захват вооруженный, захват дипломатический с помощью Орды, служебный договор с удельным князем и расселение из московских владений за Волгу»[227]. Все эти «способы», столь разнородные, рассматриваются гуртом с одной точки зрения – территориального роста Московского княжества, которое к концу княжения Темного переросло размерами любое из великих княжеств Северо-Восточной Руси. В литературной традиции нашей принято налегать на чисто материальный, хозяйственный смысл этого «собирания» – «с единственной целью добиться как можно больше власти и как можно больше денег», – как выразился Милюков[228]. Традиция частновладельческого, хозяйственного типа всей деятельности великих князей московских до сих пор определяет понимание процесса образования территории Московского государства.

Но, кажется, стоит внимательно присмотреться к подробностям этой общей картины, набрасываемой обычно широкими мазками, чтобы прийти в некоторое недоумение. Действительно ли, например, «пять способов», перечисляемых Ключевским, могли быть путями к одной и той же цели и вести к одному результату? Покупка деревень и сел, например, в пределах великого княжения Владимирского, где княжеская власть принадлежала с Калиты московскому князю, или в чужом княжестве– соизмерима ли с приобретением ханского ярлыка на чужое княжество и захват его силой? В каком смысле «служебный договор с удельным князем» вел к росту территории собственно Московского княжества? Если задуматься над такими вопросами, то само представление о том, что такое эта «территория», которая растет столь разнообразными путями, становится сбивчивым и противоречивым. Что такое эта «территория», если она частью состоит из сел купленных, а частью из княжений, где сидят князья, бившие челом в службу великого князя, определив договором условия своей зависимости? В чем же тут дело?

Главным источником, по которому историки изображают рост территории Московского государства – из владений князя московского путем примыслов разного рода – служат духовные грамоты московских Даниловичей, начиная с Ивана Калиты. Но территория, какую они могли считать себе подвластной, несомненно, не совпадает с той, какой распоряжаются они в этих духовных. Так, еще родоначальник московского владетельного дома Даниил Александрович утвердил свою княжескую власть в Переяславле, им владеют и братья Даниловичи, и их потомки. А только в духовной Василия Темного мы впервые встречаем завещательное распоряжение Переяславлем. Тут же впервые встречаем Кострому, хоть ею владел еще Калита. Нечто сходное наблюдаем относительно Углича, Белоозера и Галича, которые Дмитрий Донской называет «куплями» деда своего Калиты и наделяет ими сыновей, хотя все еще особо от раздела между наследниками собственно московских владений своих; а Калита, как и сыновья его, об этих городах не упоминал.

Уже эти наблюдения заставляют заключить, что не все, чем вообще владел Иван Калита и чем владели его потомки, было однородно по характеру владения, не все, чем московские князья так или иначе «овладевали», сливалось безразлично в одну «территорию московского княжества». Общая картина роста этой территории была более пестрой и сложной, чем ее нам рисуют наши ученые авторитеты. Владетельный князь Северо-Восточной Руси не всем, чем владел, распоряжался в духовной, не все было уделом вотчинным для него. Подтверждается такое наблюдение и духовными младших, удельных князей – для времен до Ивана III, т. е. до времени глубоких изменений во всем укладе междукняжеских отношений и княжого владельческого права вообще.