Александр Пресняков – Лекции по русской истории. Северо-Восточная Русь и Московское государство (страница 39)

Опираясь на это положение, Василий приводит «в свою волю» и Новгород, и Псков, и Вятку. Грозный поход на Новгород в 1456 г. привел к уплате крупной контрибуции великому князю «за его истому» и к Яжелбицкому договору, установившему конкретнее принадлежность Великого Новгорода к великому княжению всея Руси: «печати быти князей великих» на государственных актах Новгорода, князю «виры имати» и пошлины по старине, «а коли приведется взяти князем великим черный бор», и Новгороду «дати черной бор по старине» (условие, уравнивавшее сбор дани в Новгороде с условиями его по уделам, когда со всего великого княжения будет сбор); усилена великокняжеская администрация в Новгороде: рядом с новгородскими действуют позовники и подвойский великого князя. Новгородцы обязуются впредь не принимать ни Ивана Можайского, ни Шемякина сына, ни вообще каких-либо лиходеев великого князя. Псков получает князей от руки великого князя и даже впервые «не по псковскому прошению, ни по старине», а прямо по назначению[218]. На Вятку великий князь в 1458–1459 гг. посылал рать свою, и вятчане «добили челом на всей воле великого князя». В 1456 г. умер рязанский князь Иван Федорович, приказав свое княжение и сына Василия на соблюдение великому князю Василию; великий князь взял княжича и сестру его к себе, «а на Рязань посла наместники своя… и на прочаа грады его» и на волости[219]. С Борисом тверским великий князь заключил договор на равном братстве, о полной политической солидарности: только тут возврат ко временам Донского был Москве не по силам; так обновлен и договор 1461 г. при переходе великого княжества Тверского к Михаилу Борисовичу. За Тверью стояла Литва.

Московская власть стала грознее, чем когда-либо во всей Великороссии. Ее приемы стали круче. Незадолго до смерти великого князя группа детей боярских и дворян Василия Ярославича сговорилась «выняти» своего князя «с Углеча ис поиманиа» – и «обличися мысль их и повеле» князь великий их «казнити, бити и мучити, и конми волочити по всему граду и по всем торгом, а последи повеле им главы отсещи». Точно предчувствие Грозного повеяло над обществом русским, и книжник, пораженный жестокостью казни, свершенной в святые дни покаяния, записал, что «множество же народа, видяще сиа, от боляр и от купець великих и от священников и от простых людеи, во мнозе быша ужасе и удивлении и жалостно зрение, яко всех убо очеса бяху слез исполнени, яко николиже таковая ни слышаша, ниже видеша в русских князех бываемо, понеже бо и недостоино бяше православному великому осподарю… и такими казньми казнити и кровь проливати во святыи великии пост»[220]. А за два года ранее раздражение новгородцев против московской власти чуть не разгорелось открытым бунтом. Во время пребывания в Новгороде великого князя Василия «ноугородци же, ударив в вечье и собравшися ко святей Софеи, свещашася все великаго князя убити и с его детми». Но детей с великим князем было только двое – Юрий да Андрей, и митрополит Иона усмирил новгородцев, указав им на бесцельность их затеи: «о безумнии людие, – говорил он им, – аще вы великого князя убьете, что вы приобрящете? Но болшую язву Новугороду доспеете; сын бо его болшей, князь Иван <…> часа того рать испросивши у царя и поидет на вы и вывоюют всю землю вашу»[221]. Так тяжела стала высокая рука великого князя всея Руси. И митрополит Иона напрасно ссылался на «царя» и его войско. У великого князя были свои татары, да и силы низовские были достаточны для смирения новгородцев.

Отношения же к татарскому миру при Василии Васильевиче весьма мало соответствовали словам митрополита. В последнее десятилетие княжения Василия Темного Москва имела дело не с «царем» Золотой Орды, а с Казанью и с Седи-Ахметом, ханом орд Синей и Ногайской. Казанское царство еще строилось на новом месте и относительно мало тревожило русские пределы. Мы, впрочем, не знаем, как сложились отношения Москвы с Мамутеком казанским по гибели Улу-Махмета. Вероятно, что обязательства уплаты огромного выкупа не перешли с отца на сына, а организация Касимовского царства (для враждебного Мамутеку Касима) служила противовесом казанским набегам. Но не раз беспокоили Москву татары Седи-Ахмета. За первым набегом 1444 г. последовал в 1451 г. поход Седи-Ахметова сына, царевича Мазовши, который достиг Москвы, сжег ее посады, но бежал, кидая добычу и полон, как только собралась рать великого князя. В 1455 г. другой Седи-Ахметович, Салтан, перешел Оку, но был побит Федором Басенком. Практика, возникшая при Донском, – выдвигать рать к Оке в качестве обсервационного корпуса – возродилась при Темном. То сам великий князь, то его бояре стоят с весны ратью в Коломне и Муроме. В 1459 г. Иван Васильевич отбил ногайцев от Оки; в 1460 г. удалось отразить самого хана Большой Орды Ахмата (Кичи-Ахматова сына), отступившегося от неудачной осады Переяславля Рязанского. В 1461 г. «заратися» великий князь с «царем» Казанским, но, выступив к Владимиру, встретил послов казанских и «взяша мир». В эти годы Москва уже фактически не знает татарской власти. Попытка Ахмата в 1480 г. восстановить ее была покушением на возврат давно – лет тридцать – утраченного.

В таком общем состоянии передал великий князь Василий свое великое княжение сыну Ивану. Прославленный создателем подлинного государства Московского, Иван III строил свое большое политическое здание на крепко заложенном фундаменте. Ему пришлось преодолевать во внутренних отношениях не крепкую старину, а лишь сопротивление ближайшего круга, который его отец не сумел – едва ли можно сказать, не смог – перестроить в духе новой политической действительности, своего фактического единодержавия. Но один шаг – и весьма важный – Василий и в этом отношении сделал. С начала 50-х гг. – точнее факта этого и его формы мы не знаем – он сделал Ивана своим соправителем, ввел его в обладание великокняжеской властью, чтобы она окрепла в его руке раньше, чем отец сойдет с политической сцены. Уже в договоре с Борисом тверским, который заключен в 1451/52 г., видим рядом с великим князем Василием великого князя Ивана; договор обеспечивает за великим князем Василием и его детьми – великим князем Иваном, князем Юрием и меньшими детьми – их «вотчину великое княженье, Москву и Новъгород Великии», а по Яжелбицкому договору 1456 г. новгородцы посольство правят «обема великим князем и исправы» просят у обоих, и лишь особая оговорка допускает, что посольство и исправа будут в силе, если послы «наедут одного великого князя в Руской земле»[222]. Однако, поставив сына рядом с собой, как великого князя всея Руси, носителя политической государственной власти, Василий сохранил старое, традиционное положение его в семье, как сохранил и прежнее представление о семейно-вотчинном владении территорией «по уделом». Правда, в последнем отношении Василий Васильевич сделал нечто новое – и крупно-новое – в распределении наследия между сыновьями. Но принципы семейно-вотчинного строя и владения он сохранил в полной неприкосновенности, чем и обусловил неизбежность того нового кризиса междукняжеских отношений и московского политического строя, который разразился в опасную минуту международных осложнений при Иване III.

Московское государство XV–XVI вв

Глава I

Образование Московского государства

В 1487 г. император Фридрих III и князья Священной Римской империи, собравшиеся в Нюрнберг на рейхстаг, слушали с удивлением рассказы рыцаря-путешественника Николая Поппеля о далекой Московии. Император был сильно заинтересован делами Восточной Европы ввиду своей борьбы с широкой политикой польских Ягеллонов, и для него оказалось неожиданной новостью существование на Востоке сильного и независимого государства, возможного союзника, врага польско-литовского государства. Тот же Поппель явился в Москву в начале 1489 г. императорским послом с миссией вовлечь Московию в габсбургские интересы. Поппель должен был приманить великого князя московского проектом почетного свойства – браком дочери его с императорским племянником, баденским маркграфом Альбрехтом, и даже – присоединением Московии к составу Священной Римской империи путем пожалования великому князю королевского титула. Посол императора был удивлен, что подобные предложения не соблазнили восточного князя-варвара. Москва в своем ответе впала в тон неожиданный. «Мы, – было сказано Поппелю от имени великого князя Ивана Васильевича, – Божиею милостию, государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы; а просим Бога, чтобы нам дал Бог и нашим детем и до века в том быти, как есмя ныне государи на своей земле, а постановления, как есмя наперед сего не хотели ни от кого, так и ныне не хотим»[223]. А по поводу брака великокняжеской дочери посол московский грек Юрий Траханиот говорил в том же году во Франкфурте, что великому князю дочь отдать за маркграфа неприлично, потому что он многим землям государь великий и его прародители искони были в дружбе и братстве с прежними римскими царями, которые Рим отдали папе, а сами царствовали в Константинополе; в Москве признали бы подходящей партией только Максимилиана, сына и наследника императорского[224].