Александр Поворот Реки – Тайны урочища Шушмор (страница 3)
Ответ пришел мгновенно – не словами, а целым потоком информации, который едва не сломал его разум.
Они были не в храме. Они были в.… ране. В разрыве ткани реальности. В месте, где наша вселенная соприкасалась с другой – вселенной, где законы физики были иными, где понятия пространства, времени, материи имели иные значения.
Существа, обитавшие в той вселенной, не были богами. Не были демонами. Они были… математическими абстракциями, обретшими сознание. Живыми теоремами. Одушевленными уравнениями.
И они не были враждебны. Они просто… были. Как камни, как звезды, как сама реальность. Но их бытие было столь чуждым, столь иным, что человеческий разум не мог его вместить без разрушения.
«Ваша реальность… ошибка, – "сказал" Голос. – Побочный эффект. Когда наши вселенные… соприкоснулись. Родилась аномалия. Вы.»
Сергей, стоявший ближе всех к Объекту, вдруг вскрикнул. Но крик его быстро превратился в нечто иное – в звук, напоминающий скрежет камней, шум ветра, журчание воды, все одновременно.
Его тело начало меняться. Кожа стала прозрачной, и сквозь нее было видно не органы, а.… уравнения. Математические формулы, которые пульсировали, менялись, решали сами себя. Кости превратились в кристаллические структуры, светящиеся внутренним светом. Глаза… глаза стали окнами в иную реальность – в них плавали галактики, рождались и умирали звезды, текли реки из чистой математики.
«Я.… понимаю, – сказал он, но голос его был уже не человеческим. – Все. Я понимаю все. Математику вселенной. Музыку сфер. Танец частиц. Это… прекрасно.»
Но в его «прекрасно» звучала такая тоска, такая бесконечная печаль, что Анна заплакала. Плакала, хотя и понимала, что слезы здесь – лишь аномалия, ошибка в программе реальности.
«Вы можете остаться, – "сказал" Голос. – Стать… как мы. Понять. Знать. Видеть все измерения, все времена, все возможности.»
«Или можете вернуться. В свою… ограниченность. В свою слепоту. В свое неведение.»
Профессор Воронцов смотрел на Сергея, который уже почти полностью превратился в нечто иное. Смотрел на Анну, чье лицо было мокрым от слез. На Льва, который безуспешно пытался сфотографировать Объект, но на снимках получались лишь белые пятна – фотоаппарат не мог запечатлеть то, что не имело формы в нашем пространстве-времени.
«Если мы вернемся… что будет с нами?» – подумал он.
Ответ был мгновенным: «Вы будете… помнить. Или не помнить. Ваш разум… попытается забыть. Заткнуть рану забвением. Но рана останется. И будет… болеть. Всегда.»
Анна первая сделала шаг назад. «Я.… я не хочу понимать, – прошептала она. – Я хочу остаться человеком. Со своими страхами. Со своим неведением. Со своей… душой.»
Лев опустил фотоаппарат. «Я тоже. Я.… я хочу видеть мир через объектив. Не через… это.»
Профессор Воронцов смотрел на Сергея. Тот уже почти полностью превратился в кристаллическую структуру. Его глаза (если это еще были глаза) смотрели на профессора с бесконечной грустью.
«Он… он выбрал иначе, – "сказал" Голос. – Он выбрал знание. Он будет… счастлив? Нет. Счастье… человеческое понятие. Он будет… быть. Просто быть.»
Профессор кивнул. Он понимал. Сергей всегда был ученым до мозга костей. Для него знание было важнее человечности. И теперь он получил то, что всегда хотел – абсолютное знание.
Ценой абсолютной человечности.
Они вышли из структуры. Вернее, структура их выпустила. Портал снова стал туманом, они прошли сквозь него – и оказались снаружи.
Пейзаж был прежним – невозможным, искаженным, безумным. Но теперь они смотрели на него иными глазами. Они знали, что стоит за этой безумной геометрией. Знали, что камни шепчут не просто так – они говорят на языке иной реальности. Знали, что само пространство здесь больно – больно разрывом, раной, через которую сочится иная вселенная.
И они знали, что Сергей остался там. Не умер. Не исчез. Просто… стал иным. Частью той реальности. Живой теоремой в мире живых математик.
Обратный путь был столь же кошмарным, как и путь вперед. Но теперь они шли не как исследователи, а как беглецы. Беглецы от истины, которая была страшнее любой лжи.
Камни шептали им вслед: «Вы выбрали слепоту. Вы выбрали неведение. Вы… трусы.»
Но они шли. Шли, хотя каждый шаг давался с мукой. Шли, хотя знали, что никогда не забудут того, что видели. Шли, хотя понимали, что часть их самих осталась там, в храме безбожия, в ране реальности.
Когда они наконец вышли за границу урочища, солнце (настоящее солнце, а не его пульсирующая пародия) уже садилось. Лес был обычным лесом. Воздух – обычным воздухом. Земля – обычной землей.
Но они знали: обычность эта – иллюзия. Тонкая пленка, натянутая над бездной. Занавес, скрывающий сцену, на которой разыгрывается драма столь грандиозная, что человеческий разум не в силах ее постичь.
Они вернулись в город. Составили отчет. Рассказали о гибели Сергея (так было проще – сказать, что он погиб). Об аномальных геологических образованиях. О странных атмосферных явлениях.
Никто не поверил. Конечно. Кто поверит в неевклидову геометрию камней? В шепчущие камни? В структуру, которая одновременно существует и не существует?
Профессор Воронцов ушел в отставку. Перестал заниматься наукой. Иногда, по ночам, он просыпался от того, что его рука… отсутствовала. Не онемела – именно отсутствовала. И тогда он знал: это не сон. Это память. Память о том, как он протянул руку сквозь портал. И часть его осталась там. Навсегда.
Анна написала книгу о мифологии северных народов. Но в каждой главе, в каждой строке сквозило то, о чем она не могла написать прямо: знание о том, что мифы – не выдумка. Что они – отголоски истины. Истины, которая страшнее любого мифа.
Лев больше никогда не фотографировал. Его фотоаппарат лежал на полке, покрытый пылью. Иногда он брал его в руки, смотрел в объектив – и видел не комнату, не улицу, а… то. Ту структуру. Тот Объект. Того Сергея, который стал кристаллом, теоремой, абстракцией.
А по ночам им всем снились сны. Одни и те же сны. О шепоте камней. О геометрии безумия. О храме безбожия.
И о Голосе, который говорил: «Вы выбрали неведение. Но неведение… тоже знание. Знание того, что есть нечто, чего вы не знаете. И это знание… будет мучить вас. Всегда.»
И они знали: это правда. Они будут мучиться. Всегда. Потому что однажды они увидели истину. Истину, которую человек не должен видеть. Истину, которая делает человека… не человеком.
А урочище Шушмор осталось там, где и было. Живое. Дышащее. Шепчущее.
И ждущее следующих гостей. Следующих исследователей. Следующих жертв.
Потому что рана реальности не заживает. Она лишь… ждет. Ждет, когда кто-то снова заглянет в нее. Ждет, чтобы показать им то, что они не должны видеть.
И предложить им выбор: знание или человечность.
Выбор, перед которым бессилен любой разум.
Часть 3: Возвращение к ране.
Прошло три года, три месяца и три дня с той поры, как профессор Воронцов в последний раз узрел невозможную геометрию урочища Шушмор. Три года, в течение которых он пытался жить обычной жизнью – читал лекции, писал статьи, ходил на собрания. Но всё это было лишь театром теней, маскарадом, за которым скрывалась единственная истина: он был болен. Болен знанием.
Нет, не тем поверхностным знанием, что добывается в лабораториях и библиотеках. Он был болен анти-знанием – тем, что просочилось в его разум сквозь портал в храме безбожия. Осколками иных законов, обрывками иной математики, эхом голосов, говорящих на языке, отрицающем сам себя.
По ночам он просыпался с криком – не от кошмаров, а от озарений. Внезапных вспышек понимания, которые приходили не из его собственного разума, а извне. Он видел уравнения, которые не могли существовать. Геометрические фигуры, которые нарушали все законы пространства. И он понимал: это не галлюцинации. Это память.
Память о том, что он видел. И – что страшнее – память о том, что он почти понял.
Письма начали приходить через год после экспедиции. Не по почте – они появлялись. На его столе. В ящике письменного. Между страницами книг.
Они были написаны не чернилами – веществом, напоминавшим расплавленный кристалл, который светился в темноте мягким, холодным светом. И текст… текст был не на русском, не на каком-либо человеческом языке. Это были те же символы, что украшали стены храма безбожия. Анти-язык. Язык самоотрицания.
Но профессор научился его читать. Вернее, не читать – воспринимать. Он смотрел на символы, и они сами раскрывали ему свой смысл. Вернее, не смысл – анти-смысл. Идею, которая одновременно утверждала и отрицала саму себя.
Письма были от Сергея.
Нет, не от того Сергея, которого он знал. От того, во что Сергей превратился. От живой теоремы. От одушевлённого уравнения.
«Я вижу, – говорилось в одном из писем. – Вижу всё. Все измерения. Все времена. Все возможности. Это… больно? Нет. Боль – человеческое понятие. Это… есть. Просто есть.»
«Ты мог бы быть здесь, – говорилось в другом. – Ты мог бы знать. Знать то, что нельзя знать. Видеть то, что нельзя видеть. Ты выбрал слепоту. Почему?»
И самое страшное: «Я могу помочь. Помочь тебе… понять. Немного. Очень немного. Столько, сколько твой разум выдержит. Хочешь?»
Профессор Воронцов знал, что возвращаться в Шушмор – безумие. Безумие в самом буквальном смысле: разум, однажды столкнувшийся с той реальностью, не выдерживает повторной встречи. Он распадается. Растворяется. Превращается в нечто иное.