Александр Поворот Реки – Алфавит апокалипсиса: школа в руинах (страница 3)

— Сделка есть сделка, — произнёс он наконец. — Ты сказал, что Первой Книги нет. Я не могу доказать обратное. Плата — твоя.

Он махнул рукой. Один из телохранителей вышел в боковой проход и вернулся с мешком. Не таким, как в прошлый раз — меньше, беднее. Элиас поймал мешок на лету, развязал тесёмки, заглянул внутрь. Два тома. Меньше, чем обещали. Плата за провал.

— Справедливо, — сказал Элиас, затягивая мешок.

— Справедливость не имеет значения, — проскрежетал Хрип. — Имеет значение только польза. Ты был полезен, Элиас. Но второй раз ты отсюда не выйдешь. Запомни это.

Элиас не ответил. Он закинул рюкзак за спину, повесил мешок на плечо и повернулся к выходу. Девочка выскользнула из тени и пошла за ним, шаг в шаг, как привязанная.

— Чтец, — окликнул его Хрип, когда он был уже у самого выхода.

Элиас обернулся.

— Если ты солгал мне, — проскрежетал старейшина, и в его голосе впервые прозвучало что-то почти человеческое — наслаждение, — я найду тебя. Я найду её. И вы оба умрёте так медленно, что ваши споры прорастут раньше, чем вы перестанете кричать.

Элиас встретил его взгляд. Он не отвёл глаз. Он думал о книге в банке. О формуле медного купороса. О том, что если всё получится — никакой Хрип больше не будет решать, кому жить и как медленно умирать.

— Я не солгал, — сказал он.

И вышел.

Ржавый воздух поверхности ударил в лицо, и Элиас вдохнул его как подарок. Девочка выбралась следом, моргая от тусклого света. Они поднялись на старую водонапорную башню, возвышавшуюся над поселением, и Элиас позволил себе присесть — впервые за последние часы.

Девочка села рядом и тихо спросила:

— По-че-му?

Второе осмысленное слово после «воды». Элиас смотрел на неё и не знал, что ответить. Объяснять политику Тремора, природу лжи, цену предательства старейшины? Она бы не поняла. Она помнила только то, что он сказал ей вчера, и то, что случилось сегодня.

— Потому что я решил тебя научить, — произнёс он наконец. — И ещё кого-нибудь. Там, — он махнул рукой в сторону гор, — есть школа. Сухая, чистая. Мы пойдём туда.

Девочка нахмурилась, но кивнула. Она не поняла слов, но поняла интонацию. Он не лгал ей — не здесь, не сейчас. И что-то в его голосе подсказало ей: он говорит правду.

Элиас встал, закинул рюкзак за спину. Вдалеке огни Тремора мерцали в дымке спор — жёлтые, неверные, как гнилушки на болоте. Там остался его единственный источник стабильного заработка. Его безопасность. Его безбедное, бессмысленное будущее.

Впереди лежали горы.

— Идём, — сказал он. — Учиться будем.

Ветер донёс снизу ритмичный вой — Мычащие где-то на краю посёлка начинали вечернюю церемонию. Девочка вздрогнула, но не остановилась. Она шагала за Элиасом в горы, в неизвестность, в будущее, которого никто из них пока не умел представить.

В рюкзаке за его спиной лежала банка с книгой, которую он теперь точно никому не продаст.

Ветер наверху был другим. Он не вонял гнилью, как в подземных залах Тремора, не был пропитан сладковатой пыльцой спор, от которой немеет язык. Здесь, на высоте тридцати метров над кислотными испарениями, он был почти чистым — колючим, холодным, пахнущим камнем и далёким снегом. Элиас стоял на бетонной площадке, опершись о ржавые перила, и смотрел вниз.

Тремор лежал под ним, как вскрытый труп. Ржавые листы железа, накрывающие подземные залы, тускло мерцали в свете гнилушек. От центральной жаровни поднимался столб жирного дыма. Вокруг ползали крошечные фигурки — Мычащие заканчивали дневные работы, таскали корзины с грибницей, волочили кого-то к яме за посёлком. Элиас не всматривался. Его мысли были заняты другим.

Он выдернул себя из лап Хрипа. Выдернул и девочку. Он знал, что ложь не продержится вечно — старейшина слишком умён, слишком подозрителен. Но сейчас у него было преимущество: Хрип не мог доказать, что книга существует. Хрип не мог знать, что Элиас нашёл не Первую Книгу, а нечто гораздо более опасное. Пока не мог.

Но знание этого не успокаивало. Элиас чувствовал, как внутри него разливается холодная пустота — та самая, что всегда приходит после большого решения. Он сделал выбор. Он разорвал контракт. Он сжёг мост, который кормил его последние несколько лет. И ради чего? Ради девочки, которая два часа назад забыла слово «вода»? Ради формулы медного купороса, которую он, возможно, никогда не сможет применить в масштабах, нужных для спасения хоть кого-то?

Ради надписи на задней обложке, сделанной мёртвым человеком, который верил в него.

Элиас опустился на бетонный пол, привалившись спиной к ржавой стойке. Рюкзак он положил рядом с собой, банка внутри мягко звякнула о камень. Девочка стояла в нескольких шагах от него, у самого края площадки, и смотрела вниз с тем же нечитаемым выражением, что и всегда. Ветер трепал её колтун волос, рваный рукав куртки, перешитой из чужого плаща. Она казалась частью этого пейзажа — такой же обветренной, такой же молчаливой.

— Сядь, — сказал Элиас. — Упадёшь.

Она не обернулась. Но через секунду всё же отошла от перил и села рядом с ним, скрестив ноги, как ребёнок в школе, которую она никогда не видела. Её огромные серые глаза смотрели на него — не с вопросом, не с требованием, просто смотрели. Она ждала.

Элиас достал флягу, сделал глоток, протянул ей. Она взяла флягу двумя руками, выпила, вернула. Их пальцы соприкоснулись — его, грубые и холодные, и её, крошечные и ещё более холодные. Он заметил, что ногти у неё обломаны, а на костяшках ссадины. Откуда? Может, когда карабкалась за ним по руинам библиотеки. Может, раньше. Может, это вообще не важно.

— По-че-му? — спросила она.

Второе слово. После «воды» — «почему». Элиас закрыл глаза, прислонился затылком к холодному бетону. Вопрос был проще некуда, и ответить на него честно было почти невозможно. Почему он солгал? Почему не отдал книгу? Почему не остался в безопасности Тремора? Почему возится с ней, с этим полудиким ребёнком, который не помнит ничего дольше одного дня?

Он мог бы ответить сложно. Мог бы рассказать про надпись на обложке, про мёртвого библиотекаря, про медный купорос, про то, что Хрип — тиран, а знание должно быть свободным. Но это были слова, которые она не поймёт. Слова для него самого, не для неё.

Поэтому он ответил просто.

— Потому что я решил тебя научить.

Девочка нахмурилась. Её брови — тонкие, почти невидимые — сошлись к переносице. Она пыталась понять. Элиас видел, как работает её мозг: не быстро, но работает. Словно ржавый механизм, который не смазывали много лет, провернулся на один зубец.

— На-у-чить, — повторила она по слогам. Не вопрос — утверждение.

— Да. Научить читать. Как я.

Он потянулся к рюкзаку, расстегнул клапан. Банка блеснула в тусклом свете — стекло, непроницаемое для спор, вечное, как само время. Он не стал открывать её сейчас. Вместо этого он достал томик Хемингуэя, тот самый, с которым зачитывал Мычащих в подземном переходе. Потрёпанная обложка, мягкая, тёплая на ощупь от многих часов в его ладонях.

— Видишь это? — он показал на обложку. — Это буквы. Каждая имеет звук. Сложи их вместе — получится слово. Сложи слова вместе — получится история.

Девочка протянула руку и коснулась обложки. Её грязный палец провёл по тиснёным буквам. Она не понимала языка, но жест был верным. Она прикасалась к книге так, как касаются чего-то святого.

— Э-ли-ас, — сказала она вдруг, и он вздрогнул. Она смотрела на него и повторяла его имя — впервые за всё время, что они шли вместе. — Элиас.

Он не знал, когда она его выучила. Может, слышала от Хрипа. Может, просто запомнила, как звучит его имя, когда он сам его произносил. В любом случае — это было третье слово. Имя. Его имя.

— Да, — сказал он, и что-то в его груди сжалось. — Я — Элиас. А ты? У тебя есть имя?

Она покачала головой. Медленно, неуверенно, но осмысленно. Она понимала вопрос.

— Тогда я дам тебе имя, — сказал он. — Ты не против?

Она снова покачала головой — на этот раз в другую сторону. Согласие.

Элиас задумался. Имена в этом мире ничего не значили — Мычащие обходились кличками, которые забывали вместе с прошлым годом. Но для него имена имели значение. Каждое имя, которое он знал, было вычитано из книги, а каждая книга была сокровищем.

— Кара, — сказал он наконец. — Будешь Карой.

Она попробовала слово на вкус. Губы шевельнулись, язык нашёл нёбо.

— Ка-ра.

— Да. Кара.

Она кивнула — на этот раз быстро, почти энергично. Ему показалось или в её глазах что-то мелькнуло? Не улыбка — улыбаться она, кажется, не умела. Но что-то похожее на удовлетворение. Как у зверька, который нашёл тёплую нору после долгой зимы.

— Кара, — повторила она ещё раз, будто закрепляя. — Элиас. Кара.

Она указала пальцем на него, потом на себя. Он кивнул. Она замолчала, но молчание это было другим — не пустым, а наполненным. Она усвоила что-то новое. Что-то, что не забудется к утру.

Элиас поднялся, подошёл к перилам. Огни Тремора внизу начали гаснуть — ритуал отхода ко сну, подчиняющийся циркадным ритмам, которые даже плесень не смогла вытравить из человеческой физиологии. Завтра они проснутся, выпьют свой настой, забудут этот день. За Хрипа. За стабильность. За сладкое забвение.

Он посмотрел на восток. Горы темнели на горизонте — старые, мёртвые, но обещающие сухость и чистый воздух. Где-то там, если верить картам из его рюкзака, стояла школа — длинное бетонное здание с плоской крышей, построенное ещё до Плесени. Он видел его однажды, много лет назад, когда только начинал свои скитания. Тогда школа была пуста. Сейчас она могла быть занята Мычащими, или разобрана на материалы, или разрушена кислотными дождями. Но это был шанс. Единственный шанс.