Александр Поворот Реки – Алфавит апокалипсиса: школа в руинах (страница 2)

Он смотрит на девочку. Она больше не сидит в комке — она тянется рукой к углям костерка с любопытством, от которого у него сводит челюсть. Суёт пальцы прямо в жар. Элиас бьёт её по руке — резко, не рассчитав силы. Девочка отдёргивает кисть, прижимает к груди, и в её глазах впервые за всё время что-то вспыхивает. Обида. Настоящая, человеческая обида.

Она не мычит. Она не «а-а-а» тянет. Она смотрит на него осмысленно, и на секунду Элиасу кажется, что она сейчас заплачет. Но нет — она просто отворачивается к борту и затихает.

Элиас смотрит на свою ладонь, которой ударил, и чувствует что-то, чему не хочет давать имени.

Элиас не спит. Он достаёт из банки «Фунгицидные протоколы» и раскладывает на коленях, подсвечивая самодельным жировиком. Страницы он листает медленно, с уважением, как листают священный текст. Формулы пляшут перед глазами: CuSO₄·5H₂O, NaOH, УФ-С 254 нм. Многое непонятно, но главное он уже выхватил: рецепт примитивного фунгицида, который можно приготовить даже без лаборатории. Медь. Щёлочь. Жар.

Он доходит до конца, закрывает книгу и собирается уже убрать её в банку, как замечает на внутренней стороне задней обложки надпись. Раньше он её не видел: чернила выцвели почти до прозрачности, и только под косым светом жировика буквы проступают тенями.

«Не дай им умереть. Оставь это тем, кто придёт. Если ты читаешь это — ты последний. Только не будь последним».

Почерк неровный, женский или стариковский — не разобрать. Чернила кое-где размыты каплями. От воды или слёз — тоже не понять. Элиас сидит неподвижно, водит пальцем по строчкам и чувствует, как внутри что-то смещается, словно глыба бетона, десятилетиями лежавшая на одном месте, вдруг треснула.

Он смотрит на спящую девочку. Ей ничего не снится, как им всем: споры вытравили способность видеть сны. Но сейчас, в этом тусклом свете, она кажется просто ребёнком — не объектом эксперимента, не обузой, не доказательством чьего-то тезиса. Просто малявка, которая час назад пыталась сунуть пальцы в огонь и обиделась, когда её шлёпнули.

Элиас думает о матери — той, которой у него не было, но которую он помнит. Он помнит всё, в этом его проклятие. Помнит, как пахли её волосы, хотя никогда не прикасался к ним. Он помнит, как она говорила: «Читай, в этом твоё спасение». Он не знает, было ли это на самом деле или грибница в его мозгу сочинила воспоминание ради баланса. Но фраза эта — его единственная религия.

Их соединяет один и тот же глагол, понял он. Обе говорят об одном — о передаче. О том, что знание не имеет смысла, если оно заперто в одной голове.

Элиас закрывает книгу. Он не убирает её в банку. Он кладёт её поверх рюкзака, на виду, и кончиками пальцев касается спутанных волос девочки. Она не просыпается.

— Вода, — шёпотом говорит он. — Завтра снова. И послезавтра. И через год — если понадобится.

Он не даёт себе труда сформулировать выбор словами. Выбор уже сделан — в тот момент, когда его ладонь вздрогнула от её обиженного взгляда. Он не пойдёт к Хрипу. Он не продаст протоколы. Он останется здесь и будет учить её — и её, и любого, кто сможет запомнить букву «А» дольше, чем на час. Даже если это займёт всю оставшуюся жизнь. Даже если она снова всё забудет к утру.

Потому что где-то в глубине этой проклятой грибницы человек, написавший «Не дай им умереть», верил в него. А вера в этом мире — такая же редкость, как неповреждённая книга.

Рассвет наконец пробивает зелёную дымку. Элиас тушит жировик и смотрит, как небо меняет цвет с гнилостно-жёлтого на бледно-серый. Где-то вдалеке Мычащие затягивают утренний вой. Но здесь, в кузове грузовика, есть только тишина, девочка и книга, которую он никому не отдаст.

Глава 3.

Элиас спускался по пандусу долго. Каждый шаг отдавался в висках, и дело было не в усталости — он привык к маршам через кислотные пустоши. Дело было в грузе за спиной. Рюкзак с банкой внутри. Банка с книгой внутри. Книга со словами, способными перевернуть мир, который Хрип строил двадцать лет.

Девочка шла сзади, ступая почти бесшумно босыми ногами по холодному бетону. Она не знала, куда они идут. Она вообще мало что знала — её мир всё ещё умещался в несколько выученных за сутки слов и ощущение тепла от его плаща, когда ветер со спорами становился невыносимым. Но она чуяла опасность кожей, и сейчас эта кожа покрылась мурашками.

У входа в зал их остановили. Двое охранников — крепкие, с ритуальными шрамами на груди — перегородили проход копьями. Элиас молча развёл руки, позволяя обыскать себя. Грубые ладони обшарили пояс, рюкзак, голенища самодельных сапог. Один из охранников вытащил из рюкзака банку.

— Открывай, — буркнул он.

— Там книга, — сказал Элиас. Голос звучал ровно.

— Открывай, чтец.

Элиас медленно открутил крышку, чувствуя, как сердце пропускает удар и замирает. Охранник заглянул внутрь — жёлтые от времени страницы, выцветшая обложка. Книга как книга. Не Библия, не чёрный переплёт с крестом, не то, что они ищут. Обычный мусор из Старого Мира, из тех, что чтец вечно таскает с собой. Охранник сплюнул на пол и кивнул: проходи.

Элиас завинтил крышку, убрал банку обратно в рюкзак, чувствуя, как дрожат пальцы. Девочка заметила. Он знал, что она заметила — она всегда замечала то, что не видели Мычащие. Но она промолчала. Уже тогда, в самом начале, она умела молчать, когда нужно.

Они вошли в зал.

Хрип ждал их, откинувшись в своём троне из гнилого поролона, проткнутого пружинами. Трубка в его горле подрагивала в такт дыханию, издавая тонкий присвист. Кожа старейшины, покрытая бляшками затвердевшей грибницы, блестела в свете жаровни, как панцирь доисторического животного. Глаза — мутные, но живые, цепкие — ощупали Элиаса с головы до ног. Он единственный в этом зале, не считая самого Элиаса, сохранил разум. Может, и Тень сохранила. Но Тень не говорила — она только смотрела.

— Элиас, — проскрежетал Хрип. Голос его рождался где-то глубоко в груди и проходил через металлическую трубку раньше, чем вырваться наружу, отчего слова звучали механически, словно говорила сама плесень, захватившая его гортань. — Ты вернулся. Я уже не ждал.

— И я не ждал, что вернусь, — ответил Элиас. Он остановился в десяти шагах от возвышения. Девочка замерла у входа, слившись с тенями, как она умела.

— Библиотека? Жива?

— Мертва. Купол рухнул. Большинство книг — труха.

— Но подвал, — проскрежетал Хрип, подаваясь вперёд. Пружины взвизгнули. — Подвал устоял. Скажи мне, что подвал устоял.

Элиас молчал ровно столько, чтобы пауза казалась естественной — раздумьем, а не подготовкой ко лжи. Он смотрел в глаза Хрипу. Он давно понял: ложь работает тогда, когда ты сам в неё почти веришь. Хрип не Мычащий. Хрип чует обман, как плесень чует влагу.

— Подвал устоял, — сказал Элиас. — Я спустился. Там было темно. Очень сухо — споры почти не добрались. Я обшарил все шкафы. Все полки. Всё, что могло уцелеть.

— И?

Элиас выдержал ещё одну паузу. Потом развёл руками — жест, который должен был означать бессилие, но на самом деле скрывал дрожь.

— И ничего. Бункер пуст. Первой Книги там нет. Плесень добралась раньше меня.

В зале стало тихо. Так тихо, что Элиас слышал, как жир капает с жаровни на угли, как дышит трубка в горле старейшины, как скрипят зубы одного из телохранителей — огромного, с бычьей шеей, покрытой шрамами.

Хрип молчал. Трубка в его горле издала долгий, сиплый звук — не то кашель, не то смех.

— Ты лжёшь, — сказал он без выражения, словно констатируя погоду.

Элиас не дрогнул.

— Зачем мне лгать? Ты платишь мне книги. Книги — единственное, что имеет ценность. Если бы Первая Книга была в том бункере, она уже лежала бы у твоих ног, а я требовал бы двойную плату.

Хрип медленно наклонил голову. Бляшки на его шее заскрежетали друг о друга. Он думал. Или делал вид, что думает. За двадцать лет власти он научился играть в эти игры не хуже Элиаса.

— Ты привёл кого-то, — проскрежетал он, и мутные глаза его переместились на девочку. — Кто это?

— Ребёнок. Нашла меня в руинах библиотеки. Выжила как-то. Не умеет говорить.

— Подойди, — приказал Хрип.

Девочка не шевельнулась. Она вжалась в тень ещё глубже, и Элиас почувствовал укол гордости пополам с тревогой. Она не понимала слов, но тон понимала отлично.

— Она глухая, — сказал Элиас. — И напугана.

— Я сказал: подойди.

Тень у стены шевельнулась впервые за всё время. Элиас перехватил её взгляд — она смотрела на девочку. Не на Элиаса. Не на Хрипа. На девочку. И в этом взгляде было что-то, чему он не мог дать названия. Не угроза. Скорее… узнавание? Как будто Тень увидела что-то, что давно считала похороненным.

— Тень, — проскрежетал Хрип. — Приведи её.

Тень не шевельнулась. Прошла секунда. Две. Три. Старейшина повернул голову к ней, и трубка в его горле издала резкий свист — признак раздражения.

— Я сказал: приведи.

— Она не опасна, — сказала Тень. Голос её был низким, хриплым, как у человека, который слишком долго молчал. — Она всего лишь ребёнок, Хрип.

Элиас моргнул. Тень никогда не оспаривала приказов старейшины. Никогда. За те годы, что он знал её, она была клинком — безмолвным, послушным, смертоносным. И сейчас этот клинок затупился за ребёнка, которого она видела впервые в жизни.

Хрип, казалось, тоже это заметил. Он медленно перевёл взгляд с Тени на девочку, потом на Элиаса. В его мутных глазах что-то щёлкнуло — какой-то внутренний механизм, подсчитывающий, оценивающий.