Александр Поволоцкий – Проще, чем анатомия (страница 7)

А еще рассказывала о Брянске, о зеленых улицах, о закатах над Десной и о том, как ходили в детстве за орехами и брат вырезал из ветки орешины орехоколку. И про речку Снежку, которая течет сквозь белый песок и потому на любой глубине совершенно прозрачная. Белые Берега потому и белые, что стоят на ней.

— Сейчас кажется, лучше города у моря ничего на свете быть не может! Но если будете в наших краях, я вам обязательно Брянск покажу. Даже у нас есть, на что взглянуть!

— С меня тогда в следующий раз севастопольские музеи и море. Не с берега, а настоящее. Так, а во сколько у вас поезд?

— В половине двенадцатого

— Тогда добивайте мороженое, и пойдемте к машине. Не то, чтобы бегом, но уже и не нога за ногу. Тамара! Счет, пожалуйста.

“К машине?” Раиса вновь почувствовала, что краснеет. Ее, на вокзал, и вот так, машиной с водителем? Но отказываться глупо и, если честно, поздно. Последний автобус уже ушел.

Глава 3. Брянский район, поселок Белые Берега. 22 июня 1941 года

Из Крыма вернуться домой, на Брянщину, все равно как из лета вывалиться в осень. Июнь выдался холодным и сырым — ходили в пальто. Дожди как зарядили чуть не с конца мая, так и никакого проблеска! А потому в воскресенье Раиса, обычно встававшая рано даже в выходные, провалялась часов до девяти. Дождь, бьющий по подоконнику, убаюкал. Под него всегда хорошо спится. Проснулась, недовольная собой: на огород собиралась, когда еще успеешь! В понедельник опять дежурство во вторую смену поставили, а возиться в земле перед работой она никогда бы не стала. Хочешь — не хочешь, а поднимайся.

За пару часов наскоро прополола грядки, день был холодный и долго возиться в мокрой траве не хотелось. К полудню опять начало накрапывать, и Раиса засобиралась обратно. «Хорошо людям на юге живется. Хотя бы лето у них как лето!».

Посреди поселка, у почты, где на столбе висел репродуктор, почему-то толпился народ. Раиса узнала лесника Колышева, к которому по зиме на лыжах ходила, старую учительницу Полину Прокофьевну, мелькнули еще знакомые лица, вроде бы из их больницы кто-то. Все чего-то ждали. Оказалось, обещали передать какое-то очень важное сообщение.

Первую минуту, когда смолк суровый голос диктора и в сыром воздухе повис над толпой один общий вздох, Раиса стояла, как окаменев. Она в голове не могла уложить, что произошло.

Только что началась война. Нет, утром. Это сообщили только что. Почему так много городов и так далеко от границы? Житомир, Киев… Севастополь! Она как наяву почувствовала под ногами горячую мостовую и вновь увидела бесконечно синее, дышащее море. Севастополь. Всего несколько дней назад она еще была там и шла по набережной.

Когда была война в Испании, в газетах печатали много фотографий разрушенных бомбами городов. Неужели там сейчас тоже — вот так?!

В толпе громко, в голос зарыдала какая-то женщина. Загомонили голоса. Кто-то, перекрикивая остальных, говорил, что надо прямо сейчас идти в военкомат. Этот голос заставил Раису опомниться. Да, надо. И ей тоже, она же медработник, военнообязанная. В конце концов, не зря в сороковом году на курсы ездила! Как знали, что пригодится, раз готовили их. Если так, то сейчас же домой, за документами.

В толпе плакала, успокоиться не могла, жена главного инженера электростанции. Ее старший сын погиб на Финской. Сейчас она цеплялась за младшего, рослого не по годам парня, которому весной исполнилось семнадцать, и повторяла навзрыд: “Не пущу! Никуда не пущу!”

Раиса выбралась из толпы, напиравшей со всех сторон, и поспешила домой. Уже через два квартала она поняла, что задыхается. Оказалось, все это время она не шла, а бежала. Пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Улица была пуста. Из-за рваных сизых облаков выглянуло солнце, заплясало в лужах и сразу стало понятно, что на дворе все-таки лето. Но сердце колотилось где-то в горле и слабели ноги.

Общежитие, где жили работники электростанции и больницы, стояло на самом краю поселка ГРЭС, или БРЭС, как ее называли, Брянской электростанции. Чистенький двухэтажный дом, еще совсем новый. Поднимаясь к себе на второй этаж, Раиса все время ждала, что ее окликнут, спросят, что случилось. Но в коридоре царила сонная тишина.

Ключ не сразу попал в замок, потом долго не хотел поворачиваться. Комната ее была совсем крохотной, как аптечный шкафчик, но этого всегда казалось достаточно. Стол и кровать помещаются, чего же еще нужно? Когда Раиса наконец справилась с замком, под ноги упал почтовый конверт, видимо, сунули в дверь утром. Это оказались те самые фотокарточки из Севастополя. Вот она, Раиса, в своем любимом летнем платье, оно голубое, но на снимке выглядит белым. За спиной море и памятник погибшим кораблям. Два снимка, как и просила. Один себе, другой — брату в Свердловскую область отослать.

Вот тут как холодом обдало! Володька, Володенька, братишка ты мой дорогой… Где ты сейчас? В военкомате? Или в лесничестве у себя, на кордоне, по радио услыхал, что случилось и собираешься в дорогу? Ведь пойдет же, сам пойдет старшина Поливанов, даже если не призовут. Финскую прошел. Родной человек, которому можно все на свете рассказать и он поймет.

Они виделись не чаще раза в год. Обычно в августе брат приезжал в гости. Лесная жизнь была ему милее городской. Такому даже в Белых Берегах, поселке не самом большом, показалось бы слишком людно. Но ближе никого у Раисы не было. Володька был старше ее на три года, и как в детстве, она привыкла, что случись что, можно всегда за него спрятаться, так и сейчас он был единственным, кому можно открыть душу. Они писали друг другу письма, всегда длинные, на нескольких страницах. Ему рассказывала в прошлом году о Москве, и брат, видевший столицу только мельком, слушал с удовольствием.

Раисе вдруг пришло в голову, что брат может приехать сюда, чтобы попрощаться. Уж в такой малости не смогут отказать. Но тут же отмела эту мысль: армия, как брат часто повторял, дело строгое, там приказ важней всего, скажут: иди, и пойдешь, не сколько сможешь, а сколько велено. Если там, на границах творится такое — не до прощаний. И самой ей лучше не мешкать.

Сгоряча Раиса не сразу сумела найти документы. Оказалось, она так и не вынула их из чемоданчика, с которым приехала из Крыма. Вытряхнула оттуда платье, из кармана на крышке — крохотное зеркальце в рамке из ракушек. Не скоро ей теперь все это понадобится.

Раиса села на собственную постель и обхватила голову руками. Как легко было ей тогда, в Крыму, говорить: “Если что — пойду добровольцем”. Красиво сказала, что уж! Очень хотелось, что греха таить, чтобы оно звучало вот так, красиво и правильно, рядом с таким командиром другие слова просто не могли прозвучать. Но в те минуты Раисе и в голову не приходило, что это может стать явью. Бродил какой-то холодок на душе, но не более того. Кто, кто мог знать что случится самое страшное? И так скоро…

И она бросилась собирать вещи лихорадочно, торопливо, словно опаздывала на поезд. Все валилось из рук. Документы взяла, но чуть не позабыла диплом. Тоже ведь надо наверняка. Теплые вещи? Надо ли? В армии и так все выдадут. Или уж запас как говорится карман не тянет?

А на фотокарточке над столом — Раиса и Володька. Красивый вышел снимок. Это когда он с Финской вернулся, повел ее в Брянске к фотографу. Здесь он в форме и с медалью “За отвагу”. Фотограф Раису на стул усадил, брат рядом стоит. Были бы в полный рост, ясно было бы, что Раиса чуть повыше. “Где же ты теперь? На кого лесничество оставил, кто будет обходить за тебя лесные квадраты?” Взять карточку с собой? Потеряется, помнется. Пластинки-то нет, раскололась.

За стеной взвился чей-то звонкий альт и кажется, что-то разбили, тарелку, наверное. Соседушки! Веселые у Раисы соседки, когда не ссорятся. Но если уж закусились, то хоть из дому беги. Светка Прошкина в больнице, в родильном отделении работает, ее младшая сестра Лёля еще в школу ходит. Матери у них нет, Светка за старшую. А Лельке сейчас шестнадцать лет, самый поперечный возраст.

— Что опять посуду бьем? — Раиса выглянула в коридор. Светка, стоя поперек дверей, пыталась вырвать у сестры из рук старый рюкзачок, с которым та ходила в школе в поход. “Не пущу! — твердила она, сжав зубы. — Глянь на нее, Райк! Совсем ума у девки нету, на войну она собралась. А то без тебя там не разберутся!”

— Все равно пойду в военкомат, — упиралась Лёлька, глотая злые слезы. — Я комсомолка!

— Дура ты, а не комсомолка! — рубила сестра, — Вот кому ты там нужна, а? Ни годов, ни ума!

Раиса попробовала внести в семейную свару какую-то ясность. Лёльке, безо всякого сомнения, нечего делать в военкомате. Даже будь она парнем, в шестнадцать лет не воюют, а уроки учат. Хочет быть полезной, пускай в райком комсомола идет, там найдут для нее работу. Пока она толковала про это, у старшей сестры ослабли руки, Лёлька вырвала у нее рюкзак и была такова. Прошкина-старшая чуть с ног не полетела, ввалилась в их комнату и рухнула за стол.

— Видишь какова, Райк?! Вот как с ней быть? Как теперь мы все будем? Вот скажи, тебя же в Москве и военному делу учили, — она сгребла со стола горстью шпильки и на ощупь, без зеркала начала собирать растрепанные волосы в пучок на затылке, пальцы у нее дрожали.