Александр Поволоцкий – Проще, чем анатомия (страница 6)

“Надо же, все его тут знают!” — удивилась Раиса. От нее не укрылось, как заблестели глаза у Тамары-официантки. Не мудрено, такой товарищ не может не нравиться!

— Горбыль лучше всего.

— Тогда порцию горбыля — одну, знаю я ваши масштабы! А какого вина к горбылю?

Тамара задумалась.

- “Солнечная долина” есть.

— Раиса Ивановна, вы же не возражаете, если я тут немного выберу за вас?

Алексей Петрович смотрел с улыбкой и совершенно дружеским взглядом, памятным Раисе по Москве. Оставалось только кивнуть.

— Тогда два бокала. Вы мороженое любите?

Мороженое Раиса любила. Кто же его не любит? Просто пробовать его в таких местах не приходилось. Да что там, бывать-то не приходилось!

Первые пару минут она не знала, куда глаза девать. Женщинам, которых сюда обычно приглашают, она в подметки не годится. На такую глянь — как платье сшито, какие туфли, сразу понятно, как минимум в тресте муж работает, или еще какой начальник! Раиса в сбитых стареньких туфлях, в ситцевом сарафане и с бусами из крашеных ракушек, словом видно, что не ровня. Однако, ну их в самом-то деле!

Минутная неловкость быстро прошла. Бывают на свете люди, рядом с которыми исключительно легко. Редко, но бывают. Кажется, что Алексей Петрович насквозь ее сейчас видит, понимает, отчего Раиса смущается. Понимает и аккуратно молчит. И удивительно — молчать с ним так же легко как и говорить.

Наверное, все дело в глазах! Казалось бы, не может быть у мужчины за сорок, да еще военного, таких молодых темно-голубых глаз. Строгих и одновременно очень теплых. До сих пор была уверена, что не бывает. Ан нет… не все ты, Раиса, в людях понимаешь. Хоть почти тридцать лет на свете живешь и даже замужем побывать успела. Не все!

В салат Раиса ткнула наугад, но то ли повезло, то ли ресторан был действительно лучшим в Балаклаве — салат удался!. Порция рыбы на тарелке от обычной столовской как две, а то и три, и белая мякоть буквально тает во рту.

Вино она пробовала осторожно. Не то, чтобы раньше не приходилось — у подружек на именинах могли выставить домашнее. Но здесь… Непривычно, неловко. А вдруг крепкое? Нет, ничего подобного! Не крепкое, голову не кружит и пьется легко, почти как сок. Только теплее стало. И даже сбитые за день ноги ныть перестали.

— Знаете, я до сих пор вспоминаю Москву, — Раиса решилась продолжить разговор. — Не только, когда пересматриваю конспекты. На работе надо мной посмеивались девчата, с кем ты, Рая, воевать собралась, когда я им рассказала, о чем лекции были. А я город помню! И Москва-реку. Думала, нет места красивее. Пока сюда не приехала.

— Москва по-своему красива. Вообще — каждый город красив по-своему, помните, мы тогда говорили с вами о том, что у городов, как и у людей, свои лица. И подобно людям, кому-то они нравятся, а кому-то не очень. Я знаю тех, кто не мыслит жизни вне Ленинграда, и тех, кому в Ленинграде неуютно. Я в нем был несколько раз, а понял только однажды ночью. Была лекция, потом обсуждали, целый диспут устроили, засиделись… в общем, часа в три ночи нам намекнули, что сторож тоже человек и спать хочет, а мы посторонние. И вот шли мы перед рассветом по городу, и он вдруг передо мной открылся. Не близкий мне город, но красивый… даже не знаю, как что! Он чем-то похож на гравюру петровских времен. Но живую. И в летних сумерках, которые там всю ночь, он становится гравюрой, а не акварелью, как все остальные города. Кажется, сейчас встретишь патруль в бело-зеленых преображенских мундирах, офицер отсалютует протазаном и пойдет дальше…Такая вот она, столица советской хирургии!

В Ленинграде Раиса никогда не была и не знала, доведется ли. Подумала, что с удовольствием показала бы собеседнику Брянск. Да только зачем ему туда приезжать? По службе разве что. А над Десной в зелени парка тоже красиво, хотя и не так как здесь. Там привычно, по-домашнему, но очень хорошо.

— А я о декабристах подумала, когда вы говорили про Ленинград. В нашем драмкружке ставили “Русских женщин”, и я играла Трубецкую, а директор наш — тобольского губернатора, который не пускает ее ехать в Нерчинск. По книгам и кино мне Ленинград представляется городом очень строгим, как часовой на посту. Там зарождались революции, там начиналась вся наша история. И Медный всадник там. А вам он совсем другим увиделся. Надо обязательно будет однажды туда поехать. А то тридцать лет на свете живу — а почти не знаю, где я живу. Так могла бы дальше Брянска и носа не высунуть!

Раиса рассказывала, сама понемногу увлекаясь. Человек, который умеет так видеть, поймет. Если бы Раису послали на работу куда-нибудь за тысячу километров от Брянска, она бы сейчас не раздумывая согласилась.

— Я люблю землю в холодных рассветах,

в ночных огнях,

все места, в которых я еще никогда не

жил.

Если б мне оторвало ноги,

я бы на костылях,

все равно,

обошел бы все, что решил.

— негромко, но с чувством прочитал Алексей Петрович.

Раиса смотрела на него с удивлением и восторгом:

— Вы тоже стихи любите? А чье это?

— Симонов, про Баин-Цаганское сражение.

Майор, который командовал танковыми

частями

в сраженье у плоскогорья Баин-Цаган,

сейчас в Москве,

на Тверской,

с женщиной и друзьями

сидит за стеклянным столиком

и пьет коньяк и нарзан.

— Примерно как мы сейчас. Хотя он прошел через такое, что мы и близко представить себе не можем.

— Халхин-Гол… Так вот это про что. А ведь я читала Симонова, только это мне не попадалось.

— Еще не издали. Мне посчастливилось в Москве послушать.

— Самого Симонова?

— Да. Думаю, скоро издадут. Оставьте адрес, куплю — пришлю, а то пока-то до Брянска дойдет…

— Обязательно. Надеюсь, успеют, пока лето. Начнется осень, простуды — будет не до книг. Осенью и зимой я мало читаю. Вы говорите, “не можем себе представить.” Кажется, человеку гражданскому, вообще сложно понять, что такое война. А тот, кто видел, никогда об этом не расскажет всего. Мой брат прошел Финскую, вернулся с орденом Красной звезды. Но со мной он никогда о войне не говорил. Разве что какие-то забавные случаи рассказывал, вроде баек на охоте, которые он и так любит. Он в лесничестве работает и живет на кордоне.

— Кое-что и военному понять сложно. Подбитый танк загорается не сразу, а у броневика и броня тоньше, и бензобак прямо в боевом отделении, вспыхивает мгновенно, экипаж даже люки открыть не успевает… А остальные, видя это, продолжают атаку. Тогда, у Баин-Цагана, японцам не дали закрепиться на плацдарме. Какой ценой, точно не знаю, но по тому, что слышал и читал — страшной!

Повисла пауза. Раиса задумалась и смотрела на собеседника поверх бокала. “Он ведь был на войне, хотя и на другой, — подумала она. — Примеряет к себе, не придется ли снова… А вдруг?”

— Вы думаете, нам это снова еще предстоит? Ведь не зря нас, гражданских медиков, учат военной медицине, — спросила Раиса напрямик, готовясь не услышать точного ответа. Потому что есть вещи, которые гражданским говорить не положено. И вообще, военной тайны никто не отменял!

— Сегодня точно нет, — он усмехнулся, — после обеда ни один порядочный полководец войны не начинает, а после ужина — тем более! А если серьезно… Европа не горит, но тлеет и дымится. Может, полыхнет завтра. Может, через неделю. Может — через полгода, год или пять. А может, затушат, заболтают, и успокоится все лет на двадцать-тридцать… Но вот тут сомнительно.

У Раисы екнуло сердце. Что-то знают военные люди. Что-то такое, что гражданские узнают в последнюю очередь. Даже, когда брата призвали, ей не было так тревожно. Хотя нет, вряд ли от нее сейчас что-то скрывают. Наверное, товарищи маршалы и генералы, те понимают, что к чему. Врачам потом сообщат, когда надобность возникнет.

— Меня призовут, — сказала Раиса строго. — Но впрочем, даже если нет, я все равно пойду, добровольцем. Это наш дом. Я еще помню, как мы его строили. За него отец наш с Володькой погиб, революционер. Этот дом мы будем защищать. Каждый на своем месте, как в армии положено!

Получилось как-то уж совсем как в газетах пишут, но других слов Раиса подобрать не смогла.

— Мы умеем жертвовать жизнью

только одной

своей.

Но зато эту одну трудно у нас отобрать.

Видимо, забывшись, как и в Москве бывало, Алексей Петрович произнес эти строки на “лекторской” громкости. На их столик обернулись и Раиса поймала сразу несколько взглядов — от уважения и надежды до страха, и даже неприязни. Захотелось тут же уйти или хотя бы закрыть лицо руками, но Огнев улыбнулся одним взглядом и перешел на прежний тон.

— Хорошо сказали, Раиса Ивановна! И, когда потребуется, сделаете не хуже, я уверен. Но… слушайте, сейчас принесут мороженое. С орехами, взбитыми сливками и жареными в карамели фруктами. Менее военной еды придумать трудно — говорят, у американцев на крупных кораблях есть специальные отсеки в холодильниках для мороженого, но уж на что они богатые и с причудами, а мне с трудом верится! Но даже у них к мороженому крымского десертного вина не подают. Давайте о чем-нибудь курортном, пока время есть! Вы вообще из санатория выбирались? Под парусом ходили? Севастопольскую Панораму видели?

Увы, под парусом Раисе ходить не пришлось. А в Севастополе она видела только Приморский бульвар, пристань Третьего Интернационала, которую старожилы так и зовут Графской, и памятник затопленным кораблям. У которого, как и всякий курортник, сфотографировалась, и этих карточек теперь ждала почтой в Белые Берега. Одну себе оставит, другую — брату отошлет. Но о том, что успела повидать, она рассказывала с удовольствием, ведь если не делиться впечатлениями от увиденного, это лишь половина радости.