Александр Поуп – Поэмы (страница 32)

И гений Рима, этот исполин, Пыль отряхнув, поднялся из руин. Затем искусства-сестры расцвели; Жизнь — скалы, форму — камни обрели; Стал благозвучней храм, чем был досель; Пел Вида[76] и творил сам Рафаэль. Бессмертный Вида, над твоим челом Поэта лавр овит судьи плющом; Тебя Кремона будет вечно чтить И может славу с Мантуей делить![77] Но вскоре, нечестивцами гоним, Весь цвет искусств покинул вечный Рим;[78] И север стал обителью для Муз, Но в критике всех превзошел француз: В стране служак, где чтут закон зело, По праву Флакка правит Буало. А бравый бритт, да разве примет он Чужое — и культуру, и закон? Кичась свободным разумом своим, Презрел он то, что нам оставил Рим. Но кое-кто все ж был (хвала судьбе!), Кто больше знал, чем позволял себе, Кто жаждал дело древних отстоять, Умы законам подчинить опять. Известна Муза, чей девиз гласит:[79] "Природы чудо создает пиит". Был славный, благородный Роскоммон,[80] Он так же был сердечен, как учен; Он мудрость древних глубоко постиг, Всех знал заслуги, лишь не знал своих. И был Уолш — давно ль! — судья, поэт,[81] Кто точно знал, что — хорошо, что — нет; Кто слабости прощал, как добрый друг, Но был ревнитель истинных заслуг. Какое сердце! Что за голова! Прими же, друг, признания слова От Музы, продолжающей скорбеть; Ее, младую, научил ты петь, Отверз ей выси и подсек крыло (Тебя уж нет, и время то ушло). Подняться ль ей? — Она уже не та, Отяжелила крылья суета; Желает разве неучам — прозреть, Ученым — в знаньях больше преуспеть; Не жаждет славы и презрит хулу; Бесстрашно судит, рада петь хвалу; Равно не любит льстить и обижать; Не без греха, но лучше ей не стать.

Похищение локона{4}

Мадам,

Напрасно было бы отрицать, что я усматриваю некоторую ценность в данном произведении, посвящая его вам. При этом именно вы, надеюсь, подтвердите: оно преследовало единственную цель: развлечь немногих молодых леди, чей здравый смысл и чувство юмора достаточны для того, чтобы посмеяться не только над маленькими неприметными причудами их пола, но и над своими собственными. Однако, облеченная таинственностью, поэма слишком скоро распространилась в свете. Поскольку книгопродавцу был предложен ее несовершенный вариант, вы были так добры, что, снизойдя к моим интересам, согласились на публикацию другого, более верного: я не мог не пойти на это, лишь наполовину осуществив мой замысел, так как полностью отсутствовала машинерия, необходимая для цельности.

Машинерия, мадам, — термин, изобретенный критиками, дабы обозначить роль, которую играют в поэме божества, ангелы или демоны, ибо древние поэты в одном отношении уподобляются многим современным леди: как бы ни было тривиально действие само по себе, они всегда выдают его за крайне важное. Такую машинерию я решил построить на весьма новом и странном основании, использовав учение розенкрейцеров[82] о духах.

Я знаю, как неуместны мудреные слова в присутствии леди, но поэту так свойственно стремиться к тому, чтобы его произведения были поняты, в особенности вашим полом, что я уповаю на ваше позволение объяснить вам два или три сложных термина.

Розенкрейцеры — это сообщество, сведения о котором надлежит мне предоставить вам. Наилучшим образом, насколько я могу судить, повествует о них французская книга, называемая "Le Comte de Gabalis",[83] столь напоминающая роман своим заглавием и объемом, что многие представительницы прекрасного пола по ошибке и посчитали ее таковым. По мнению этих господ, четыре стихии обитаемы духами, которых они именуют сильфами, гномами, нимфами и саламандрами. Злонамеренные проказы — излюбленная забава гномов или демонов земли, зато едва ли возможно вообразить существа более благожелательные, чем сильфы, обитатели воздуха. По словам розенкрейцеров, все смертные могут наслаждаться интимнейшей близостью с этими нежными духами, пока выдерживается условие, ничуть не обременительное для каждого истинного адепта: соблюдение непоколебимого целомудрия.

Что касается последующих песен, все события в них так же невероятны, как видение в начале и превращение в конце (единственное исключение — утрата вашего локона, о чем я упоминаю с неизменным почтением). Человеческие существа в поэме так же баснословны, как воздушные, а образ Белинды в его нынешней версии не уподобляется вам ни в чем, кроме красоты.

Даже если бы моя поэма обладала всеми совершенствами вашей особы и вашего разума, я не смел бы надеяться, что она приобретет в свете репутацию хотя бы наполовину столь безупречную, как ваша. Но какова бы ни была ее судьба, моя судьба осчастливила меня поводом заверить вас в том, что я искреннейший ваш почитатель, мадам,

ваш покорнейший, смиреннейший слуга

ПЕСНЬ I

Nolueram, Belinda, tuos violare capillos;

Sed juvat, hoc precibus me tribuisse tuis.[84]

Любовь, подчас внушающую страх, Опаснейшую даже в пустяках, Пою; мне, Муза, Кэрил дал совет Избрать столь незначительный предмет, И не отвергнет Кэрил строк моих,