Александр Портнов – Язык и сознание: основные парадигмы исследования проблемы в философии XIX – XX веков (страница 54)
И в том и в другом направлении выработано немало интересных теоретических положений, собран большой экспериментальный и фактический материал, которые, по нашему мнению, должны быть после соответствующей концептуальной обработки включены в интегральную теорию сознания, что предполагает среди прочего определенный уровень синтеза идей и воззрений первого и второго направлений. В данной работе мы ограничиваем себя разбором некоторых идей первого направления, релевантных в ее контексте.
«Психоаналитическое учение о культуре представляет собой, – пишет А.М. Руткевич, – способ истолкования знаков, семиотику или даже симптоматику культуры»[567].
Г.X. Шингаров полагает, что смысл всей теории Фрейда сводится к изучению проблемы знака и значения в очень специфической области психической деятельности, т.е. изучению бессознательного психического[568]. Некоторые исследователи видят главную заслугу Фрейда в разработке им особой ветви семиотики – психоанализа как семиотической науки[569], либо таких теоретических представлений, которые способны обогатить, даже революционизировать психологическую и общую семиотику[570]. Но не является ли, как замечает В.Н. Цапкин,
«открытие семиотических прозрений в работах Фрейда своеобразным научным трюком – попыткой подать в „модной упаковке“ старое учение, теряющее популярность»?
Тем более, что, продолжает тот же автор, «элемент мистификации не чужд, например, работам Лакана», а метафоричность многих категорий психоанализа (Эрос и Танатос, либидо, эдипов комплекс и др.), каждая из которых представляет собой особый миф в миниатюре, «создает возможность самых широких трактовок»[571].
Нам думается, что при анализе психоаналитической трактовки языка в его взаимоотношении с сознанием и мышлением нужно различать непосредственно связанное с практикой психоанализа и имеющее теоретическое значение, выходящее за пределы той области, в которой эти положения первоначально возникли и развивались. Вместе с тем ясно, что такое разделение требует предварительной экспликации некоторых психоаналитических представлений и перевода их на язык «рациональной» науки.
Как известно, по Фрейду, невротические симптомы, ошибочные действия, оговорки, сновидения – это внешние проявления того переживания, что подверглось вытеснению в результате конфликта мотивов. Следовательно, они могут рассматриваться как знаки особого рода, замещающие и репрезентирующие мотивационные конфликты и порожденные ими ментальные образования. В этом отношении значительный интерес представляют идеи Фрейда о двух принципиально различных «языках» и формах мышления, реализующихся в рамках «первичного» и «вторичного» процессов. Первичный процесс, который Фрейд отождествлял с бессознательным, характеризуется свободной циркуляцией энергии, а вторичный, соотносимый с предсознанием и сознанием, – с задержкой, «связыванием» энергии. Язык и мышление первичного процесса отличаются рядом особенностей, которые действительно представляются архаичными по отношению к характеристикам вторичного процесса. Для вторичного процесса свойственно абстрактно-логическое мышление, требующее в формальном плане дискретных операций с понятиями, а в содержательном – каузальных объяснений на основании «рациональных», т.е. главным образом «общепринятых», «использующих здравый смысл» рассуждений. Для первичного же процесса характерны следующие черты[572].
1. Оперирование предметными представлениями, т.е. образами памяти визуальной, тактильной, слуховой и других модальностей, отличающимися слабой дифференцированностью и структурированностью, семантической расплывчатостью. Сплошь и рядом эти образы подвергаются тому, что Фрейд и его последователи называют «смещением» и «сгущением»[573]. При смещении некоторый важный элемент вытесненного переживания, данный нам непосредственно, например во сне или в «психопатологии» нашей обыденной жизни, т.е. все в тех же обмолвках, описках, воспоминаниях и т.п., оказывается выраженным через далекий от него элемент, кажущийся совершенно незначительным. При символическом сгущении в одном образе-символе оказываются соединенными два (или более) представления. Они взаимодействуют между собой, не только усиливая друг друга, по той причине, что выражают одно и то же эмоциональное содержание, но и в значительной степени накладываясь друг на друга и тем самым затемняя глубинный смысл.
2. Оперирование предметными представлениями имплицирует континуальный характер мышления «первичного процесса» и известное пренебрежение к логическим противоречиям. Точнее, логические противоречия либо вовсе не осознаются, либо осознание имеет характер некоторого неясного чувства несоответствия одного содержания другому[574].
3. Ориентация только в настоящем времени или вневременность, выключенность из текущего времени[575].
4. Слабая структурированность чувственных образов-картин, вызываемых с помощью слов[576].
5. Обработка только иконических аспектов языковых знаков, смешение знака и предметного образа.
Для вторичного процесса характерно оперирование преимущественно вербальными представлениями, дискретность операций, абстрактно-логическое мышление. В ходе вторичного процесса происходит рационализация того содержания, которое было раньше выражено на одном из «языков» первичного процесса.
Для наших целей важно понять, действительно ли за образностью бессознательного, являющейся нам в «превращенной форме», стоит нечто такое, что можно рассматривать как «язык», пусть и «забытый». Сам Фрейд, как известно, практически не употреблял семиотическую терминологию. Точнее, используемые им выражения из лексикона современной семиотики («язык», «знак», «символ») не подверглись у него должной семиотической рефлексии. Тем не менее семиотический потенциал фрейдовских построений вполне очевиден. Однако, если мы захотим пользоваться терминологией такого рода осмысленно, то должны установить, что и как репрезентировано в знаках, явленных на «поверхности», где здесь означаемые и означающие, какого рода отношения существуют между ними. В противном случае мы будем иметь довольно примитивный набор «сексуальных символов», с помощью которых можно объяснить все, что угодно. Собственно говоря, вся история психоанализа – это более или менее эксплицитные попытки рефлексии над семиотическими моментами сознания и поведения.
Так, в работах психиатра и философа Р. Бильца[577], находившегося некоторое время под влиянием З. Фрейда, а затем разошедшегося с ним по ряду кардинальных вопросов, раскрывается следующее понимание семиотики бессознательного. По Бильцу, поведение «цивилизованного» человека находится в значительной мере под влиянием так называемых «биологических радикалов», т.е. генетически обусловленных мотиваций и соответствующих им архетипических моделей поведения. Некоторые из этих радикалов восходят к дочеловеческой эпохе, другие, как можно понять из работ Бильца, он относит к ранним этапам становления собственно человеческой психики. В первую группу входит стремление к безопасности и контролю над окружающей средой, включая возможность определенного выделения себя из умвельта (в смысле Я. фон Икскюля). Во вторую – прежде всего стремление к сохранению идентичности своей личности, своего «Я». Радикалы – архетипы первой группы в принципе присущи всем, но проявляются у разных людей с неодинаковой степенью интенсивности. «Цивилизованное» общество, считает Бильц, проводит своеобразный отбор на уменьшение интенсивности проявления биологических радикалов. Поэтому в большинстве случаев их выражение в чистом виде возможно в невротических состояниях, когда налет цивилизованности, часто довольно тонкий, исчезает. Соответственно многие симптомы невротического поведения выступают одновременно и
Здесь, как и у Фрейда, мы опять видим, что бессознательное так или иначе репрезентировано в сознательном поведении. Но поскольку само бессознательное «натурально», «биологично», то оно и является в знаках, организация которых восходит еще к до-человеческим модусам семиозиса, т.е. в знаках-индексах, где означаемое и означающее связаны отношением часть / целое, причем так, что субъект действия и познания не осуществляет актов полагания значения в знаке, не конципирует в знаке означаемый им предмет. Сущность является через свой знак, но помимо воли и желания самого субъекта. Знаковый характер того, что можно в этой ситуации считать знаком (или языком), субъекту дан лишь вторично – благодаря тому, что так он понимается другими. Таким образом, сколь ни парадоксально это может показаться, особенно на первый взгляд, и здесь знак, как это отмечали Гегель и Маркс, является первоначально знаком «для других», и лишь в силу этого «для меня самого». Вместе с тем в данном случае в гораздо большей степени следует учитывать момент превращенности как в форме, так и содержании знака.