Александр Портнов – Язык и сознание: основные парадигмы исследования проблемы в философии XIX – XX веков (страница 56)

При этом нужно постоянно иметь в виду, что и сам языковый механизм в его становлении и функционировании пронизан бессознательными и слабоосознаваемыми моментами. Иначе он просто не смог бы сколько-нибудь эффективно функционировать. Не имея здесь возможности с достаточной степенью подробности останавливаться на соответствующем материале, выделим наиболее существенные моменты. Прежде всего сами базовые механизмы языка – номинация, предикация, локация, не говоря уже о фонемике и морфемике, осуществляются в значительной мере помимо тщательного контроля сознания. Разумеется, для того, чтобы назвать некоторую вещь, необходимо, чтобы соответствующие классы предметов были выделены и их наименование содержалось в языковом сознании коллектива и индивида. Для осуществления предикации также должен иметься опыт типовых связей, существующих в действительности, тогда как для локации требуется опыт выделения своего «Я» в его отношении к содержанию высказывания и позиции говорящего по отношению к

а) реальным собеседникам и

б) имагинативному пространству, в которое «попадает» то или иное высказывание.

Все это необходимым образом включает в себя бессознательные, либо слабоосознаваемые компоненты. Если бы внимание говорящего каждый раз фиксировалось на

а) технической стороне осуществления всех этих операций и

б) содержании в полном объеме,

то процесс порождения (или, допустим, восприятия) речи просто не смог бы осуществиться.

Сам опыт номинативно-предикативно-локативных операций приобретается, как известно, в раннем детстве, когда сознание только еще начинает формироваться, механизмы абстрактного мышления (по крайней мере в его традиционном понимании) еще не сформированы, тем не менее абстракции достаточно высокого уровня, лежащие в основании лексической и грамматической семантики, а также «тонкая материя» прагматики усваиваются в короткие сроки.

Поскольку массив информации в целом и специально-вербальной информации в частности, которые предстоит усвоить ребенку в детстве, огромен, а время ограничено, постольку возникла эволюционная необходимость разгрузки канала переработки информации. Наиболее бросающиеся здесь в глаза явления – это функциональная асимметрия полушарий и уровневая организация символических процессов. Правое полушарие берет на себя обработку информации в виде целостных смысловых единств. За счет слабой расчлененности и малой дифференцированности достигается потенциально высокая информационная емкость. Она становится реальной, когда происходит ее сочетание с дискретизирующими, высокосимволизированными механизмами левого полушария.

Основной механизм речевой деятельности правого полушария можно видеть в тема-рематическом структурировании мыслимой целостности, выделении «смысловых вех» (по Н.И. Жинкину), что позволяет вербальным механизмам левого полушария, использующим дискретные знаки и предикативно-выводные операции с ними, уменьшать число выделенных компонентов целостности, представляемых в тексте как актуальные внешние предикаты, и вводить средства для обозначения тонких логических отношений между этими компонентами. Другая фундаментальная особенность вербальной структуры левого полушария – строгая формально-логическая (или, во всяком случае, приближенная к ней) организация парадигматических семантических микросистем, базирующихся на тонких дифференциальных признаках, что обеспечивает возможность выбора точного варианта номинации[594]. Согласованная реализация структур левого и правого полушария обеспечивает порождение «нормальных» текстов. Рассогласованность ведет к возникновению текстов аномальных с точки зрения норм общения и мышления. У детей и малообразованных взрослых – это затрудненная или ошибочная номинация, в патологических случаях – тексты с крайне упрощенными синтаксическими или семантическими структурами («телеграфный стиль»).

Можно было бы указать и на целый ряд других аспектов работы сознания, так или иначе связанных с дихотомией «правого – левого» в работе мозга. Для нас здесь важно подчеркнуть следующее: обсуждая соотношение сознательного и бессознательного в терминах «вербализованного» – «слабовербализованного» – «невербализованного» – «совершенно не поддающегося вербализации», мы неизбежно остаемся в пределах все того же «обычного» языка, пронизанного диалектикой осознаваемого и неосознаваемого.

Подведем некоторые итоги. В целом психоаналитическая антропология в понимании языка в его отношении к психическим процессам и, vice versa, сознания в его отношении к языку решительно направила свои усилия «от дерева познания к дереву жизни»[595], и в этом отношении оно существенно отличается от классической парадигмы «языка как действительного сознания». Поэтому психоаналитическая трактовка вряд ли может рассматриваться как дополнительная по отношению к классической парадигме. Однако по отношению к постклассическим парадигмам такое рассмотрение вполне возможно. Достаточно обратить внимание на следующие моменты: язык как превращенная форма; «погруженность» человека в язык бессознательного, необъективированность этого языка в нормальных условиях, подобно тому, как, например, язык «жизненного мира» дан нам в качестве чего-то независящего от нашей воли и сознания; интерсубъективность сознания – она в данном случае «опускается» в глубины личности, выступая в неявных, превращенных и извращенных формах (комплексы, фобии и т.п.).

Идеи психоанализа оказались мощным катализатором исследования роли языка в процессе перехода от неосознаваемых или слабоосознаваемых структур психического к собственно сознательному.

«Аналогия между бессознательным и языком, – пишет H.С. Автономова, – это косвенный опосредованный путь к таким культурным содержаниям, которые либо вообще недоступны прямой рационализации... либо недоступны рационализации на том уровне теоретического знания, где функционирует современная наука с ее развитым концептуальным аппаратом. В подобных случаях, скажем при попытках проанализировать доязыковые предпосылки знания, уже одна презумпция языковости (членораздельности, упорядоченности как условия осмысленности) определенным образом направляет исследователя»[596] (курсив мой. – А.П.).

Вместе с тем эта презумпция может завести исследователя на тонкий лед рискованных аналогий и способствовать созданию разного рода теоретических фантомов, когда под понятие «язык» начинают подводить практически все, что обладает той или иной степенью расчлененности и упорядоченности.

Гораздо более важным уроком психоанализа – не как терапевтической техники, но как специфического вида философской антропологии – является представление об уровневом строении психики и многообразии отношений между различными ее уровнями и различными семиотическими средствами, функционирующими в социуме. Как общество, так и сознание – это так называемые «большие системы», для успешного функционирования которых требуется взаимодействие многих информационных систем (языков). Вполне очевидно, что работа сознания, процесс понимания и осознания действительности опирается на определенную иерархию знаковых систем. Одной из важнейших задач философии сознания и является, как мы полагаем, объединить в единой непротиворечивой модели уровни и механизмы функционирования сознания и уровни и механизмы организации и работы знаковых систем, включая и такие семиотические явления, которые обычно не связываются с работой сознания. В этом смысле психоаналитическое прочтение некоторых семиотических феноменов вполне эвристично.

ГЛАВА VIII.

ФИЛОСОФИЯ ПРАГМАТИЗМА О СООТНОШЕНИИ ЯЗЫКА И СОЗНАНИЯ

Прагматическая философия в лице таких ее представителей, как Ч.С. Пирс, Ч.В. Моррис, Дж.Г. Мид, внесла значительный вклад в разработку интересующей нас проблемы. Когда сейчас говорят о коммунологической тенденции[597] в философии вообще и философии сознания в частности, то следует иметь в виду, что начало разработки коммунологической проблематики никак нельзя связывать только с экзистенциализмом 20 – 50-х годов и аналитической философией того же периода. Мы склонны относить начало разработки данной проблематики к ранним работам Гегеля, и прежде всего к его «Феноменологии духа», к «Экономическо-философским рукописям 1844 г.» и «Немецкой идеологии» Маркса и Энгельса, к работам Гумбольдта. В этом же ряду следует упомянуть труды пражского философа Б. Больцано, которые, к сожалению, не получили заслуживаемой известности и признания. Весьма примечательно, что Больцано (1781 – 1848) посвятил значительную часть своего главного труда[598] «Учению о знаках, или семиотике». Не имея здесь возможности подробно рассматривать его семиотические взгляды, отметим, что с точки зрения истории идей его разработки в этой области могут рассматриваться как мостик между семиотическими идеями XVII – XVIII веков и тем развитием семиотики, которое началось с работ Ч.С. Пирса. Для семиотической методологии Больцано характерно стремление к описанию знаковых феноменов с помощью того, что в XX веке стало называться бинарными оппозициями и получило столь большое распространение в структуралистической семиотике. Так, Больцано пишет о «неизменном» значении, которое знак имеет сам по себе, и о «смысле», который он приобретает в контексте, о различном понимании знака порождающим его «автором» и «интерпретатором». Больцано различает знаки «естественные» и «случайные», «произвольные» и «непроизвольные», «слышимые» и «видимые», «простые» и «составные» (представляющие собой целое, состоящее, в свою очередь, из других знаков), «однозначные» и «многозначные», «метонимические» и «метафорические», «знаки» и «признаки». Примечательно, что Больцано не ограничивает свой анализ познавательной ролью знаков, но уделяет значительное место и проблемам коммуникации, в том числе и «общения с самим собой», т.е. внутренней речи в ее отношении к мышлению и сознанию. Остается только удивляться, что передовые не только для своего времени семиотические и психосемиотические идеи Б. Больцано остались практически неизвестными и крайне редко упоминаются ныне[599]. Впрочем, так же могла сложиться судьба «семиотического гения» второй половины XIX – начала XX века Ч.С. Пирса. При жизни его философские и особенно семиотические идеи были известны очень узкому кругу американских ученых, а после его смерти чуть было не были преданы окончательному забвению. Весьма и весьма примечательно, что насущные потребности философии, лингвистики, психологии, искусствознания, культурологии и других наук, имеющих дело со знаковым материалом, стимулировали поиски такой семиотической теории (включая и классификацию знаков), которая могла бы быть применена к большому классу семиотических явлений и выступала бы таким образом в качестве метаязыка. В настоящее время трудно найти работу по теоретической или прикладной семиотике, в которой не использовались бы идеи Ч.С. Пирса (подчас и без ссылки на автора), что свидетельствует о том, что они вошли в плоть и кровь современной семиотики. Вместе с тем для тех, кто знаком с работами Пирса, вполне очевидно, что его семиотика не создавалась специально для исследования сознания. Поэтому необходима определенная теоретическая реконструкция семиотических взглядов Пирса под следующим углом зрения: как может быть использована его теория знаков для исследования сознания.