Александр Портнов – Язык и сознание: основные парадигмы исследования проблемы в философии XIX – XX веков (страница 47)

«совершить философскую прогулку или попытаться на основе результатов наших философских школ заключить соглашение относительно взаимного понимания с потомками этих мудрецов, живущими ныне, значило бы требовать невозможного».

И все же, заключает он, эти народы несравненно ближе нам с точки зрения существования общего в нашем и их мышлении, чем многие другие народы, чьи языки построены по иным принципам. Это не значит, продолжает он, что их языки не фиксируют никакого знания, понятного и для нас, но способ данной фиксации таков, что почти невозможно изложить наши знания с помощью их языков, а их знания – с помощью наших[492]. Таким образом, хотя ментальности придается большее значение, она для Шлейермахера неотделима от ее языкового выражения. Это, как отмечает он, серьезно ставит под вопрос «все претензии на всеобщность и универсальность» в сфере понимания.

Как раз эти рассуждения о границах межкультурного понимания определенным образом противоречат шлейермахеровской методологии исследования понимания. Грамматическое истолкование, которому он первоначально придавал немалое значение, в более поздних работах дополняется методом дивинации (от лат. divinatio – вдохновение, наитие, предчувствие, дар прорицания).

«Дивинаторный метод, – пишет Шлейермахер, – состоит в том, что тот, кто хочет понять, превращается в другого, чтобы непосредственно понять индивидуальное»[493].

Ключевые слова здесь «непосредственно» и «индивидуальное». Да возможно ли это? Можно ли «непосредственно понять» чужую индивидуальность при личностном контакте, когда нам даны не только слова, но возможность наблюдать и личность человека в целом, более того, когда мы принадлежим к одному культурному и языковому кругу? Каждый согласится, что возможности здесь ограничены – при всех реально существующих различиях в способностях к такому проникновению. А как обстоит дело, когда мы имеем отчужденный от автора текст, когда писателя и читателя отделяют многие десятки, сотни, тысячи лет?

Что касается самого Шлейермахера, то он, сознавая все эти трудности, стремился тем не менее построить некую универсальную методологию преодоления герменевтического круга путем последовательного углубления, уточнения, расширения семантики каждого слова и стоящего за ним понятия, учитывая при этом и личность самого создателя текста. Однако, выше мы видели, что и сомнения посещали его – в тех, прежде всего, случаях, когда культурная и языковая дистанция была очень велика.

С точки зрения развития теории сознания, попытка построения Шлейермахером «канонов понимания» содержит, как нам представляется, немало поучительного и тем более ценного, что после него все писавшие о понимании и развивавшие герменевтику как метод философствования, сталкивались с аналогичными трудностями. А.И. Ракитов, заканчивая цитированную выше работу о Шлейермахере и признавая ценность его работ, а также фиксируя то обстоятельство, что как в философской литературе, так и в публикациях по проблеме искусственного интеллекта «не существует ясности относительно того, что есть процесс понимания, в чем заключается его сущность, своеобразие его природы» делает оговорку прямо-таки в духе Фрейда:

«...B герменевтических трудах Шлейермахера... не все доведено до уровня четких формальных дефиниций и алгоритмических рекомендаций...»[494].

Уж если и через 150 лет после Шлейермахера «не существует ясности», то наивно было бы искать у него «алгоритмических рекомендаций». Более важно другое – Шлейермахер вполне ясно тематизировал следующие моменты процесса понимания как формы работы сознания:

1) диалектику рассудочного и интуитивного;

2) историческо-культурную детерминацию;

3) диалектическое взаимопроникновение языкового и ментального.

Интересным и поучительным образом решается проблема понимания в философии В. Дильтея. Если у Шлейермахера основной объект герменевтического исследования и истолкования – это тексты, письменные и, что само по себе уже было большим новшеством, устные[495], то Дильтей строит свою герменевтику как метод истолкования и интерпретации жизненных проявлений, получивших определенную фиксацию (dauernd fixierte Lebensäußerungen)[496]. Причем понимание, взятое с его психологической стороны, – это прежде всего искусство (kunstmäßiges Verstehen). Но оно же и метод. Более того – оно и есть единственный метод «наук о духе» (или, говоря современным языком, гуманитарных наук и философии).

«Все функции соединяются в нем, – продолжает свою мысль Дильтей. – Он содержит в себе все истины наук о духе. В каждой точке понимание открывает целый мир»[497].

Хорошо известно дильтеевское разделение наук на естественные и науки о духе. К последним он относит: историю, национальную экономию, государственно-правовые науки, религоведение, изучение литературы, пластических искусств и музыки, философского мировоззрения и философских систем, наконец, психологию. Все эти науки, подчеркивает Дильтей, соотносят себя с одним и тем же великим фактом – с существованием человеческого рода.

«Они описывают и рассказывают, высказывают суждения и образуют понятия исходя из одного и того же факта... Тем самым появляется возможность определить эту группу наук по ее отношению к факту существования человечества и отграничить ее от естественных наук».

Физическим, независимым от существования человека миром мы овладеваем путем изучения его законов.

«Эти законы могут быть открыты, – продолжает он, – в силу того, что непосредственный характер нашего переживания природы, те узы, которые нас непосредственно с ней связывают, поскольку и мы сами есть часть природы, то живое чувство, с помощью которого мы наслаждаемся природой, все более и более отходит на задний план и уступает место абстрактному истолкованию в понятиях пространства, времени, массы, движения. Все эти моменты приводят в конечном счете к тому, что человек все больше исключает сам себя, чтобы сконструировать, опираясь на законы, этот великий предмет – природу, которая затем превращается для нас в центр всей действительности»[498].

Таким образом, понимание порождений человеческого «духа» совершенно явно противопоставляется естественно-научному познанию. Предметы последнего не даны нам непосредственно, а конституируются сознанием с помощью категорий числа, пространства, времени, массы и т.д.

«Опредмеченная природа, – отмечает в этой связи Ю. Хабермас, – выступает как коррелят такого „Я“, которое вмешивается в природу с помощью инструментальной деятельности»[499].

Совсем по-иному обстоят дела в гуманитарной сфере. Ключевыми понятиями, с помощью которых раскрывается у Дильтея процесс понимания, выступают «жизнь» (Leben) и «переживание» (Erlebnis). В отношении последнего необходимо заметить, что немецкое Erlebnis, если это слово переводить только как «переживание», не вполне соответствует, во-первых, той смысловой глубине, которая содержится в самом слове, и, во-вторых, тому значению, которое придает ему Дильтей. Это слово в немецком языке связано прежде всего с моментом переживания как узнавания на основе собственного опыта, Erlebnis – это и «пережитое, былое событие (в жизни); происшествие, приключение», то, что оставило глубокий след. Отсюда и такие производные лексемы и словосочетания, как Erlebnisreiches Leben – «жизнь, полная событий (приключений)», Erlebnisbericht – «рассказ, отчет, воспоминания о пережитом», Erlebniskraft – «сила переживаний», Erlebnisroman – «автобиографический роман»[500].

Задачей гуманитарных наук, более широко – гуманитарно-ориентированного познания, является, по Дильтею, понимание других людей и проявлений их жизни (Lebensäußerungen). При этом сама «жизнь» берется не только и не столько как биологический феномен, но прежде всего как все богатство проявлений личности[501]. Такого рода понимание формируется, отмечает Дильтей, «на основе переживания и понимания самого себя и в условиях постоянного взаимодействия этих двух начал». Какое значение имеет здесь союз «и»? Из всего контекста становится понятно, что он должен пониматься двояко: «переживание самого себя» и «понимание самого себя», а также «переживание жизненных проявлений других людей» и «понимание того, что это переживание порождает в моем сознании» – все это вместе образует фундамент для герменевтического понимания и истолкования «жизненных проявлений».

Таковые подразделяются им на три класса.

1. Понятия, суждения, более крупные мыслительные единицы. Они имеют определенную самостоятельность и устойчивость, которая позволяет им обладать неким смыслом независимо от того места, которое они исходно занимают в целостном процессе мышления. Понимание направлено здесь на чистое мыслительное содержание, тем самым оно полнее, нежели в любом другом жизненном проявлении. Одновременно для понимающего оказываются закрытыми все связи с «темным фоном и полнотой душевной жизни»; здесь нет указаний на те особенности жизни, из которых все эти мыслительные формы проистекают, нет также и побуждения вернуться к истокам, к той мотивационной сфере, которая порождает все богатство переживания.

2. Действия. Действие, отмечает Дильтей, не включает в себя изначально коммуникативной интенции (Mitteilungsabsicht). Но в силу того места, которое действие занимает в человеческой жизни, этот момент в нем присутствует. Регулярная включенность того, что мы привыкли называть деятельностно-практическим моментом, в целокупность жизни, позволяет, считает Дильтей, делать выводы относительно работы духа, опираясь на анализ действий. При этом философ весьма проницательно указывает на необходимость последовательного разделения сферы подлинно духовной жизни с ее мотивационными составляющими и самим действием, которое всегда «односторонне», т.е. не выражает сущности до конца. Без разъяснения, как в этом действии или, вернее, «за ним» переплетаются обстоятельства, цели, средства и вся целостность жизни, мы не достигнем всестороннего понимания того «внутреннего», из которого возникает внешнее действие.