Александр Портнов – Язык и сознание: основные парадигмы исследования проблемы в философии XIX – XX веков (страница 2)
Мы привели столь обширную цитату из книги немецкого философа, во-первых, потому, что она очень хорошо обрисовывает тенденцию развития западной философии в середине XX века[8], и, во-вторых, потому, что заканчивается цитируемая работа достаточно неожиданным для нашей философии 50 – 70-х гг. поворотом мысли: от анализа языка к философии практики. И в-третьих, здесь очень наглядно видна многозначность термина «язык» в философии нашего века: для одних это прежде всего значение «выражений» и «сообщений», тогда как для других – анализ языка и есть исследование понимания и достижения общественного консенсуса.
В отечественной «диаматовской» традиции проблематике языка крупно не повезло. Можно без преувеличения сказать, что интерес к философским проблемам языка ассоциировался с приверженностью к антимарксистским («позитивистским», «ревизионистским»[9] и т.п.) взглядам. Интерес же зарубежных философов к этой проблематике толковался крайне упрощенно (если не извращенно).
«Некоторые философы (западные. –
И.С. Нарский, чьи работы по проблемам знака и значения принадлежат, бесспорно, к числу лучших в нашей философии 60 – 70-х годов, все же писал в статье, которая могла бы стать программной для целого направления в отечественной философии, если бы идеи, в ней заключенные, получили последовательное развитие, о западных философах,
«предпочитающих замкнуться во внутренней стихии языка и избежать её сопоставлений с экстралингвистическими фактами...»[11].
Трудно сказать, кто конкретно в философии XX века мог бы действительно соответствовать этому описанию, если только не выхватывать отдельные мысли из контекста и правильно понимать как метод, так и конечные интенции соответствующих мыслителей. Через двадцать лет после публикации указанных работ П.В. Копнина и И.С. Нарского H.С. Автономова полагает, что
«проблема языка возникает в XX в. в связи с кризисом общения, кризисом культуры как неотъемлемой частью общего социального кризиса»[12].
Следуя логике автора, нужно думать, что интерес к проблемам языка в русской философии 10 – 20-х годов (А.Ф. Лосев, С.Н. Булгаков, П.А. Флоренский, Г.Г. Шпет, М.М. Бахтин, Л.С. Выготский) связан с общим социальным кризисом, а слабый интерес к этой проблематике в 50 – 60-е годы в СССР – с отсутствием кризисных явлений в культуре и обществе. Из тех замечаний по поводу причин, обусловивших интерес к исследованию языка, которые приводит H.С. Автономова, мы обратили бы внимание на следующее. Изменения в культурном мире «западно-европейского человека», пишет автор, привели к тому, что
«те пласты и уровни бытия, которые некогда вовсе исключались из сферы опыта или же вытеснялись на его периферию, выявились теперь во всей своей качественной самобытности и тем самым потребовали переосмысления границ и критериев понимания самого разума»,
это, в свою очередь, вызвало необходимость, совершенно верно отмечает автор, расшифровки их «языка», более углубленного понимания природы самого языка и его места в культуре[13].
Нет никакого сомнения, что расширение круга тех «предметов», которые в XX веке стали объектом пристального внимания в науках о человеке, способствовало более глубокому осмыслению роли и места языка в сознательной жизни. В этой связи нужно прежде всего упомянуть настойчивую разработку проблемы символики бессознательного З. Фрейдом, К.Г. Юнгом, Э. Джонсом, Э. Фроммом, Ж. Лаканом, А. Лоренцером, а также исследования коллективного бессознательного, воплощенного, например, в универсальных структурах и образах мифологического мышления (В.Я. Пропп, К. Леви-Стросс, О.М. Фрейденберг, Я.Э. Голосовкер и др.). В этом ряду нужно упомянуть и тот импульс, который языковая проблематика получила в результате осознания крупнейшими представителями естествознания нашего века семантической неоднородности и недостаточности национального языка не только как средства фиксации научного знания, но и как среды научного дискурса[14]. В этой связи следует напомнить, что Н. Бор предлагал распространить свой принцип дополнительности и на национальные языки, рассматриваемые как комплиментарные по отношению к объективной реальности «картины мира»[15]. Наконец, следует иметь в виду и «когнитивную», а точнее психолингвистическо-когнитивную революцию в современной психологии, существенно расширившую наши представления об организации психических процессов и роли знаков в их организации. Если учитывать все эти факторы, то действительно оказывается, что философия в XX веке просто не могла обратиться к языковой проблематике и не поставить её высоко. Думается, что и в грядущем веке язык как сам по себе, так и в его отношении к мышлению и сознанию будет в числе основных проблем философии.
В отечественной философии 50 – 80-х годов сложилась достаточно странная ситуация. До самого последнего времени продолжала существовать упомянутая традиция очень настороженного отношения к проблематике языка, усмотрения в интересе к ней признаков некоего философского декаданса, культивировалось стремление «дать отпор» несуществующей угрозе со стороны лингвистического идеализма, либо иных течений, которые клеймились как «буржуазные» уже в силу самого их факта возникновения вне географического пространства «реального социализма». Не боясь преувеличений можно утверждать, что языковая (более широко – семиотическая проблематика) так и не вошла в качестве органической составной части в нашу гносеологию. Парадоксальность ситуации усиливается следующим обстоятельством. С одной стороны, имеется немало работ, в которых достаточно глубоко анализируются проблемы семиотики (Л.А. Абрамян, Е.Р. Агаян, А.А. Брудный, Б.В. Бирюков, А.А. Ветров, А.Г. Волков, С.Р. Вартазарян, A.М. Коршунов, И.С. Ладенко, В.В. Мантатов, И.С. Нарский, B.В. Петров, И.В. Поляков, Л.О. Резников, Г.Л. Тульчинский, И.А. Хабаров и др.), существует оригинальная отечественная традиция лингвистической (Н.Д. Арутюнова, Т.В. Булыгина, В.Г. Гак, А.Е. Кибрик, Е.С. Кубрякова, Е.В. Падучева, Ю.С. Степанов, А.А. Уфимцева), психологической и психолингвистической семиотики (М.В. Гамезо, И.Н. Горелов, А.А. Леонтьев, И.Ф. Неволин, Н.Г. Салмина, Ю.А. Сорокин, А.П. Стеценко, Е.Ф. Тарасов, Н.В. Уфимцева и др.), наконец, существует вполне оригинальная, пользующаяся мировым признанием[16] московско-тартуская семиотическая школа, достаточно успешно применившая принципы теоретической семиотики к анализу самых разнообразных знаковых систем (Вяч.Вс. Иванов, В.Н. Топоров, Ю.М. Лотман, T.М. Николаева, Б.А. Успенский, Т.В. Цивьян). С другой же стороны, обращение к отечественной литературе по гносеологии и философской антропологии показывает, что языковая проблематика занимает в ней самое скромное место. В обобщающих работах по теории познания дело обычно ограничивается констатацией того, что язык (знак) способен фиксировать результаты познания и транслировать их в процессе познания[17]. В обобщающих работах по проблеме человека мы по сути дела не видим даже упоминания использования языка и других знаковых систем как сущностной характеристики человека[18].
Ненамного лучше обстоит дело в философских работах по проблеме сознания. Общим местом наших работ стало утверждение о «неразрывной связи сознания и языка»[19]. Само это словечко-штамп «неразрывная связь», живо напоминающая о столь же тесном «единстве партии и народа», понимается крайне упрощенно.
«Практически, реально сознание существует только в форме языка», – пишет П.В. Копнин[20].
Е.В. Шорохова, отмечая, что
«превращение любого психического факта в факт сознания связано с участием речи»,
пишет далее:
«Положение Маркса о том, что язык является реальностью мысли, следует понимать в самом широком смысле: язык является реальностью всякого сознательного психического явления»[21].
«Сознание, – утверждает А.Г. Спиркин, – это всегда словесно означенное отражение: где нет знака, там нет и сознания»[22].
Язык – «единственный способ выражения мысли», считает Н.И. Жуков[23].
Анализ соответствующих текстов показывает, что до сих пор очень живуче представление, выдаваемое за истинно марксистское, но не имеющее по сути дела ни к Марксу, ни к Энгельсу никакого отношения, согласно которому сознание, мышление, познание сами по себе бесплотны, «идеальны», неуловимы и только их соединение с «материей языка» позволяет придать им «реальность». Обратной стороной такого понимания сознания является трактовка языка как сугубо материального феномена, в структуру которого «не входит ни значение, ни семантика, ни идеальное»[24]. Такая трактовка не идентична пониманию сознания, осознанного как «вербализированного», «словесно означенного». В свою очередь, трактовка сознания как чего-то непременно выраженного в языке, требует серьезного понимания того, что такое язык не только с точки зрения его онтологии, но и под углом зрения его устройства как особой знаковой системы, к тому же функционирующей в окружении иных знаковых систем, как «естественно» возникших, так и специально создаваемых для познания и общения. Следующим шагом должно быть соотнесение достаточно дифференцированных представлений о природе сознания с не менее глубоким пониманием семиотических феноменов. Существенным моментом такого исследования нам представляется анализ онтогенетического развития языка и других знаковых систем в контексте развития психики ребенка. Мы уверены, что накопленный к настоящему времени в психологии и психолингвистике фактический и концептуальный материал позволяет более ясно понять не только генезис знака, языка, значения, но и глубже осветить природу и структуру сознания. Такой анализ, будучи дополнен фактическим материалом зоопсихологии, этологии, антропологии, позволяет более глубоко реконструировать по крайней мере