Александр Портнов – Язык и сознание: основные парадигмы исследования проблемы в философии XIX – XX веков (страница 4)

Можно выделить несколько таких стратегий-парадигм: деятельностно-диалектическая (Гегель, Маркс, поздний марксизм второй половины XX в.), деятельностно-интерактивная (прагматизм, поздний прагматизм, символический интеракционизм, этнометодология), антропологически ориентированная стратегия (Гумбольдт и его последователи, немецкая философская антропология), феноменолого-экзистенциальная, в рамках которой вполне ясно выделяются две основные линии: гуссерлевская, с её Я-центрированным подходом и Хайдеггера и Ясперса с ориентацией на Бытие. Однако, как мы уже отметили, такого рода чистые линии выдерживаются редко. Возникают своего рода концептуальные воронки, в которые устремляются усилия мыслителей, которых в «школьной философии» принято разводить по разным «классам»[30]. Такими «воронками» в XX веке стали, по нашему мнению, проблемы понимания и диалогической природы сознания.

В соответствии со всем вышесказанным основную цель нашего исследования можно сформулировать как системный анализ роли языка в функционировании и становлении сознания. Тогда основной целью первой части будет выявление основных исследовательских стратегий данной проблемы в философии XIX – XX вв., изучение их особенностей и эвристических моментов, а также анализ их концептуальных просчетов. Соответственно этому формулируются задачи исследования: выявление особенностей трактовки взаимосвязи языка и сознания в обозначенных выше стратегиях-парадигмах.

Для более ясного понимания проблематики нашего исследования необходимо сказать несколько слов о парадигматическом подходе в философии языка. В последнее время получил достаточное распространение подход, предложенный Ю.С. Степановым[31]. В основу его классификации основных парадигм философии языка положено деление семиотики и лингвистики на семантику, синтактику и прагматику. Соответственно он и его последователи[32] рассматривают все основные направления философского исследования языка (и многих других семиотических феноменов) через призму трех парадигм: «философии имени», «философии предиката» и «философии эгоцентрических слов» – как выражения семантического, синтаксического и прагматического подходов к языку. Такое деление, несомненно, продуктивно и эвристично, позволяет в ряде случаев выделить и описать такие интенции отдельных авторов, которые они, быть может, и сами не вполне осознавали. Тем самым, удаётся в одних случаях вскрыть своего рода «семиотическое бессознательное», в других – дать эксплицитное описание того, как определённого рода семиотические установки сказываются на трактовке не только самого языка, но и в конечном счёте общения, сознания, мышления. С другой же стороны, этот подход прекрасно поддаётся культурологической интерпретации, позволяя выявить достаточно чёткие корреляции между изменениями в культуре и философии языка.

Вместе с тем иногда данный подход оказывается недостаточным. Особенно ясно это проявляется как раз в «межпарадигматических случаях»[33]. Наши собственные изыскания убедили нас, что имеет смысл обращать внимание на то, как указанные выше парадигмы реализуются в каждом отдельном случае, поскольку выделение семиотических механизмов, стоящих за этими парадигмами, позволяет обнаружить новое и существенное при анализе интересующей нас проблемы. В то же время ориентация только на эти моменты существенно сузила бы поле исследования, внесла бы момент искусственности, принуждённости, да и просто исказила бы в ряде случаев реальную картину.

ГЛАВА I.

ЯЗЫК КАК «ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ СОЗНАНИЕ» – ГИПОТЕЗА, ДОГМА ИЛИ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ ПРОГРАММА?

§ 1. Истоки идеи и контекст её формирования

Положение К. Маркса и Ф. Энгельса о языке как действительном сознании было в советской философской и специально-научной литературе в течение достаточно долгого времени парадигматическим, можно сказать центральным во всей системе рассуждений о природе сознания. Поскольку, с одной стороны, ссылка на соответствующее место текста К. Маркса и Ф. Энгельса была обязательна, но, с другой – разные авторы вкладывали в понятия «язык», «сознание», «действительное» самое разнообразное содержание, то имеет прямой смысл обратиться к исходным текстам Маркса и Энгельса, а также к некоторым источникам их идей.

Формулируя основу материалистического понимания истории, К. Маркс и Ф. Энгельс выделили «четыре стороны первичных, исторических отношений». Таковы суть: производство средств, необходимых для удовлетворения первичных жизненных потребностей; расширение круга потребностей под влиянием удовлетворения первичных потребностей («...это порождение новых потребностей является первым историческим актом»); производство и воспроизводство человека («...люди, ежедневно заново производящие свою собственную жизнь, начинают производить других людей, размножаться...»); определённый способ производства («...всегда связан воедино с определенным способом совместной деятельности, с определенной общественной ступенью» и «сам этот способ производства есть „производительная сила“, „совокупность доступных людям производительных сил обусловливает общественное состояние“, и следовательно, „историю человечества“ всегда необходимо изучать и разрабатывать в связи с историей промышленности и обмена»)[34].

«Таким образом, – подводят итог К. Маркс и Ф. Энгельс, – уже с самого начала обнаруживается материалистическая связь людей между собой, связь, которая обусловлена потребностями и способами производства и так же стара, как и сами люди, – связь, которая принимает все новые формы и, следовательно, представляет собой „историю“, вовсе не нуждаясь в существовании какой-либо политической или религиозной нелепости, которая ещё сверх того соединяла бы людей»[35].

Проанализировав эти моменты, Маркс и Энгельс подчеркивают и другую сторону этой материальной обусловленности: материальное бытие порождает сознание. Это ещё очень неразвитое, недифференцированное сознание:

«...сознание необходимости вступить в сношение с окружающими индивидами является началом осознания того, что человек вообще живет в обществе. Начало это носит столь же животный характер, как и сама общественная жизнь на этой ступени; это – чисто стадное сознание, и человек отличается здесь от барана лишь тем, что сознание заменяет ему инстинкт, или его инстинкт осознан»[36].

Однако, характеризуя самую начальную стадию становления сознания, Маркс и Энгельс полагают, что и на этой ступени существует определенное противопоставление «материи» и «духа»:

«Но и это сознание не с самого начала является „чистым“ сознанием. На „духе“ с самого начала лежит проклятие – быть „отягощенным“ материей, которая выступает здесь в виде движущихся слоев воздуха, звуков – словом, в виде языка»[37].

Далее следует знаменитое высказывание, превращенное в нашей литературе почти в ритуальную формулу:

«Язык так же древен, как и сознание, язык есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее и для меня самого действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми»[38].

К сожалению, эти слова сплошь и рядом рассматриваются:

а) вне контекста (в узком и широком смысле) и

б) недифференцированно.

К широкому контексту данной мысли, по нашему мнению, относится прежде всего та умственная работа, которую совершали в тот период Маркс и Энгельс по творческому освоению гегелевского понимания природы человека и его истории. Отсюда и высказывание насчет того, что сознание не с самого начала – «чистое» сознание, отсюда и «дух» (взятый, естественно, в кавычки), «отягощенный» материей. Несколькими годами раньше в «Рукописях 1844 г.», полемизируя с Гегелем, для которого

«овладевший своей сущностью человек есть только самосознание, овладевающее предметной сущностью»,

Маркс противопоставляет чистому самосознанию немецкого классического идеализма «живое, действительное, предметное существо», имеющее «предметом своей сущности, своего проявления жизни» не чистую деятельность духа, но «действительные, чувственные предметы»[39]. Если для Гегеля всякое отчуждение человеческой сущности есть не что иное, как отчужденное самосознание, то Маркс решительно возражает против такого гипостазирования:

«Когда действительный, телесный человек, стоящий на прочной, хорошо округленной земле, вбирающий в себя и излучающий из себя все природные силы, полагает благодаря своему отчуждению, свои действительные, предметные сущностные силы как чужие предметы, то не полагание есть субъект: им является субъективность предметных сущностных сил... Предметное существо действует предметным образом, и оно не действовало бы предметным образом, если бы предметное не заключалось в его существенном определении... Таким образом, дело обстоит не так, что оно в акте полагания переходит от своей „чистой деятельности“ к творению предмета, а так, что его предметный продукт только подтверждает его предметную деятельность, его деятельность как предметного природного существа»[40].

Развивая концепцию человека как «природного, деятельного» существа, Маркс полемизирует с Гегелем, для которого «деятельность» человека, как это, например, вполне однозначно следует из текста «Феноменология», – это в конечном счете деятельность духа. Весьма характерен в этом отношении раздел, озаглавленный «Der Werkmeister» («Мастеровой»), из предпоследней главы «Феноменологии духа». Желая подвести читателя к «чистому знанию», которое составляет содержание последней, завершающей главы, Гегель рассматривает проблему опредмечивания духа в материальных творениях человека. При этом решающее значение придается Гегелем деятельности духа, что для него отнюдь не равнозначно мышлению человека. Творческий дух, по Гегелю, одушевляет творимый предмет. Но воплощение духа в предметах человеческой деятельности приводит к его омертвлению. Дух, пишет Гегель, рассматривая пример с египетскими пирамидами, в которых опредмечена деятельность духа, – теряет свою живую связь с действительностью, омертвляется[41].