Александр Попов – Та, что слышит голос озера. Роман о любви, природе и чуде. Для тех, кто верит, что вода – живая, а у каждого имени есть своя судьба. (страница 2)

Она назвала сумму. Внушительную. Достаточную, чтобы закрыть кредит за машину и еще осталось на билеты.

– Елена Сергеевна, я беру деньги только за сеансы.

– А это будет сеанс. Исследовательский. Изучите это место. Разоблачите этих бабок. Или… подтвердите. Я заплачу за правду. Какую угодно.

Я посмотрел в её глаза. В них не было безумия. Только страх. Настоящий, глубинный страх человека, который прикоснулся к чему-то, чего не может объяснить. И тоска – по той минуте на берегу, когда она уснула и не боялась.

Я согласился не из-за денег. А из-за того, что впервые за долгие годы практики столкнулся с тем, чего не мог объяснить. С симптомом без диагноза. И это било по моему профессиональному эго сильнее, чем измена жены.

– Хорошо. Дайте координаты.

Владимирская область, деревня Глубицы, два дня спустя

Автобус, на котором я ехал, сломался за двадцать километров до места. Водитель сказал философски, как человек, привыкший к тому, что мир ненадежен: «Так бывает. Дальше пешком». Я прошел пять километров, прежде чем меня подобрал местный на раздолбанном тракторе. Он вез сено, пахло коровой и потом, и на каждой кочке меня подбрасывало так, что я прикусывал язык до крови.

– В Глубицы? – переспросил он, когда я назвал деревню. – Это за озером. Далече. Подброшу до поворота, а там пешком.

За поворотом, между двумя холмами, открылась вода.

Я ожидал увидеть круглое лесное озерцо – уютное, замкнутое, как на картинке. Но то, что открылось моим глазам, было иным.

Огромная, извилистая гладь уходила вдаль и терялась среди лесов. Озеро напоминало причудливый цветок с несколькими лепестками – каждый залив, каждая бухта добавляли свой оттенок к общей картине. Береговая линия петляла, пряталась за мысами, открывала новые дали. А там, далеко, почти у горизонта, темнели два острова, поросшие лесом. Будто зрачки огромного глаза, следящего за всем, что происходит на этих берегах.

Я остановился как вкопанный.

Впервые в жизни я понял, что значит выражение «дух захватило». Не от красоты даже – от масштаба. От ощущения, что передо мной не просто вода, а что-то живое, древнее, существовавшее задолго до людей.

Я подошел к самой кромке. Вода была на удивление прозрачной – даже у берега просматривалось дно, уходящее вниз крутым обрывом.

– Семьдесят метров есть местами, – раздалось сзади.

Я обернулся. Тракторист заглушил мотор и стоял, задумчиво глядя на воду.

– Самое глубокое в области, – добавил он. – Это наша Кщора.

– Кщора?

– Местные так зовут. А по-старинному, говорят, Акшара называлось. – Он сплюнул через плечо – привычно, даже не задумываясь. – Только ты туда не ходи. На острова эти. Место гиблое.

– Почему?

Одернул ватник, полез обратно в трактор.

– Потому что там ведьмы живут, – бросил он уже на ходу. – На острове. Старуха и внучка. Кто к ним ходит – пропадает.

Трактор взревел, подпрыгнул на кочке и уполз в лес, оставив меня одного на берегу Акшары.

Деревня Глубицы встретила меня запахом тины, навоза и тоски – той особенной русской тоски, которая гуще меда и горше полыни. Пара покосившихся изб, магазин с вывеской «Продукты» (половина букв отсутствовала, остальные держались на честном слове), три пьяных мужика у забора и стая гусей, перегородивших дорогу с видом полноправных хозяев.

Я нашел дом, который снимал через сайт объявлений. Хозяин – сухой старик с хитрыми глазами, в которых пряталась вековая мудрость, – встретил меня без особого энтузиазма.

– Городской? Надолго?

– На месяц.

– Чего забыл?

– Отдыхаю, – соврал я. – Тишина, природа.

Старик хмыкнул. Покосился на мою куртку, на дорогие ботинки, на рюкзак с ноутбуком – и в его взгляде я прочитал приговор: «дурак».

– Тишина у нас есть. А природа… ты к озеру не ходи.

– Почему все мне это говорят?

– Потому что там ведьмы живут. – Он сказал это просто, как про погоду, как про то, что зима будет холодной. – На острове. Старуха и внучка. Молодая, красивая. Но порченая. Кто к ним ходит – пропадает.

– В каком смысле пропадает?

– В прямом. – Он почесал бороду – жест, который, видимо, заменял ему размышление. – Лодки тонут. Рыба дохнет. А прошлой осенью мужик один, из областных, полез туда с проверкой – и сгинул. Нашли только сапоги. Пустые. А в них вода. Озерная. Стояли на берегу, как памятники.

Я улыбнулся:

– Легенды.

– Легенды не легенды, а ты всё равно не ходи. – Он протянул мне ключ – тяжелый, старый, с бородкой. – Живи тут. Воды в колодце набери. А на озеро не плавай. На Кщору эту… на Акшару…

Он запнулся на втором имени, будто боялся его выговорить.

Он ушел. Я занес вещи в избу – чисто, бедно, пахнет деревом и сухой мятой, и еще чем-то забытым, давним, отчего щемит сердце. Сел на крыльцо, достал сигарету.

Озеро было видно даже отсюда – огромная синева за крышами домов, уходящая за горизонт. Оно лежало там, в низине, и, казалось, дышало. Медленно, глубоко, как спящий зверь.

«Ведьмы», – усмехнулся я про себя. И подумал: а почему, собственно, я усмехаюсь? Потому что так положено образованному человеку? Потому что боюсь признать, что мир больше моих представлений о нем?

Через час я нашел местного, который согласился дать мне лодку напрокат. Его звали Ярмола. Он был лесником, молчаливым и угрюмым, с глазами человека, который видел слишком много и говорить об этом не хочет, потому что слова все равно не передадут.

– Зачем тебе на остров? – спросил он, когда я протянул деньги.

– Исследую местный фольклор. Пишу статью.

Он долго смотрел на меня. Изучал, как изучают незнакомый предмет – с опаской и любопытством. Потом взял деньги, сунул в карман ватника и сказал:

– Лодка у причала. Мотор там же, в баке бензин есть. Весла на всякий случай возьми. Но я тебя не знаю. И лодки не давал. Понял?

– Понял.

Он уже уходил, но на полпути обернулся.

– Эй. Если они тебя позовут – не ходи.

– Кто позовет?

– Ведьмы. Они не кричат. Они в голове звенят. Как комары, только тихо. Услышишь – греби обратно. Не оборачивайся. И не думай о них. Они это чувствуют.

И ушел, не дожидаясь ответа. Скрылся в сумерках, будто его и не было.

Я отвязал лодку, когда солнце уже клонилось к закату. Мотор завелся с пол-оборота – Ярмола не врал, бензин был. Но я заглушил его сразу. Не хотел пугать тишину шумом. Взялся за весла.

Они мерно скрипели в уключинах – звук, который слышали здесь сотни лет, тысячи людей. Вода под килем была черной, густой, как нефть, но стоило опустить руку – обжигала холодом, чистым, ключевым, первозданным. Я греб и смотрел на острова, которые приближались медленно, будто нехотя, будто давая мне время передумать.

Тишина стояла звенящая – ни птичьего гомона, ни ветра, ни далекого собачьего бреха. Только плеск весел да мое сбивчивое дыхание. И вдруг – звон.

Тонкий, пронзительный, рождающийся где-то на грани слуха, на грани мира. Как будто кто-то провел мокрым пальцем по хрустальному бокалу – только этот звук шел не извне, а изнутри, из самой глубины моего существа.

Я замер, поднял весла. Прислушался.

Тишина.

«Показалось, – решил я. – Нервы. Дорога. Странное место». И снова взялся за весла.

Остров приближался. Из воды вырастали старые сосны, корявые, изогнутые ветрами, похожие на стариков, застывших в молитве. Между ними угадывался дом – темный сруб с покосившимся крыльцом, с окнами, которые в сумерках казались закрытыми глазами.

Я причалил. Вытащил лодку на песок – он был мелкий, холодный, с вкраплениями слюды, которая блестела в последних лучах солнца. Поднялся по тропинке.

И увидел её.

Она стояла на крыльце – босиком, в простой льняной рубахе, с распущенными черными волосами, в которых запутался закат. Смотрела прямо на меня. Не мигая. Будто знала, что я приду, будто ждала.