Александр Пономарев – Основной компонент (страница 5)

Даже светомаскировочные шторы оказались при деле. На них умелой рукой неизвестного художника были нарисованы стрельчатые окна с красочными витражами. На одном рыцарь на белом коне бился с огнедышащим драконом, на другом пеший воин в латах сражался с великаном, а на третьем закованный в латы крестоносец атаковал кучку голых мавров с луками и копьями.

Две широкие облицованные природным камнем квадратные колонны делили кафе пополам. В дальней половине просторного зала находился пятачок эстрады, где ютился небольшой оркестр из трех девушек в вечерних платьях и одного мужчины в концертном костюме. В ближней, как раз напротив двери, – расположилась барная стойка. Седой бармен с черной повязкой на левом глазу протирал пивные кружки, стоя аккурат между кассовым аппаратом и круглым дном широкой бочки на подставке. За его спиной виднелась батарея разнокалиберных бутылок.

Мебель тоже соответствовала духу рыцарской эпохи. Каждый из десяти массивных дубовых столов окружали четыре будто рубленных топором стула. Льняные скатерти ручной работы, салфетки в серебряных подставках и канделябры с наполовину оплывшими свечами органично дополняли средневековый антураж.

Несмотря на вечер, в кафе было мало посетителей. Всего я насчитал пятерых. За столом возле окна с крестоносцем о чем-то шептались морской офицер с девушкой в простеньком синем платье с белыми манжетами и отложным воротником. Он держал ее за руку, а она, скромно потупившись, изучала узоры на ободке тарелки.

Сбоку от колонны откинулась на спинку стула дама средних лет в форме люфтваффе. Перед ней стояла початая бутылка шнапса, тарелка с закуской и хрустальная пепельница с кучкой смятых окурков. В левой руке женщины дымила зажженная сигарета, а в правой подрагивала полная рюмка.

За соседним столом, подперев голову рукой, тихо плакала пожилая фрау в черном платье и траурном платке на седых волосах. То ли на нее так подействовали жалостливые стенания скрипок и рыдания аккордеона, то ли она оплакивала погибшего на фронте сына.

Еще один посетитель – толстый бюргер в темно-сером костюме-тройке – сидел спиной к барной стойке и теребил мясистыми пальцами закрученный кверху ус, изучая Volkischer Beobachther[2]. Поперек его пуза протянулась массивная золотая цепь от заметно оттягивающих карман жилетки часов. На столике паровала фарфоровая чашечка кофе. Чуть поодаль стояла запотевшая бутылочка с минеральной водой и пустой стакан из тонкого стекла.

Я снял фуражку и энергичным взмахом руки стряхнул с нее снег. Тот быстро превратился в воду и теперь блестел лужицами на кафельном полу под брусчатку. Нос, щеки и уши щипало, похоже, я умудрился получить легкое обморожение. Макс выглядел не лучшим образом, его узкое лицо горело и по цвету мало отличалось от помидора.

Мы повесили шинели на стойку у входа и, стуча подошвами сапог по напольной плитке, направились к свободному столику. В это время в заведение ворвалась подвыпившая компания из пяти молодых мужчин и трех женщин. И те и другие громко смеялись, их лица горели румянцем, глаза светились бесшабашным весельем. Модницы щеголяли в песцовых шубках по колено. У двух женщин крашеные волосы выбивались из-под шляпок с меховой оторочкой, а у третьей голову покрывал теплый платок приятного сероголубого цвета.

Спутники фройляйн были в однотонных пальто и шляпах преимущественно светлых оттенков. Дорогие ботинки из натуральной кожи и брюки из шерстяной ткани говорили о статусе их владельцев. Судя по налету интеллигентности на лицах, они наверняка имели отношение к научным или промышленным кругам. Возможно, решили отметить значимый успех в серьезном эксперименте или сбрызнуть за повышение кого-нибудь из их компании.

Я наблюдал за моим немцем и видел, как тот потемнел лицом при виде вызывающе шумной своры, в которой все так и кричало о мотовстве. Его и без того холодные глаза превратились в колючие ледышки, желваки напряглись, а левая рука сжалась в кулак.

К подгулявшей компании уже спешил на толстеньких ножках круглолицый и розовощекий хозяин заведения, в черных брюках, светло-серой рубашке в тонкую полоску и белом переднике ниже колена. На лбу трактирщика блестели капельки пота, подкрашенные хной усы соревновались по пышности с бакенбардами, а гладкий подбородок плавно переходил в толстый слой жира под ним.

Двое из гулен, те, что были особенно пьяны, рванулись к нему наперерез с криками: «Хельмут, дорогой!» Привлеченные шумом, посетители посмотрели на них. Девицы прыснули и громко засмеялись над плоской шуткой высокого весельчака с тонкими усиками и пышной шевелюрой, чем еще больше подняли градус бешенства моего соседа.

Самый трезвый из шумной компании – брюнет в твидовом пальто – наконец-то заметил меня и оберфюрера. Шпеер уже еле сдерживал себя и готов был вот-вот взорваться. Хмель выветрился из глаз молодого человека за доли секунды. Еще недавно они смотрели на мир с осоловелым выражением благодушия, зато сейчас в них промелькнул страх. Он быстро шагнул за балагурами, дернул их за рукава и что-то прошептал им, стреляя глазами в нашу сторону. Весельчаки тут же утихли и быстро потопали к выходу. Даже девицы перестали громко смеяться и с удивительной проворностью шмыгнули на улицу.

Вскоре в кафе восстановился порядок: посетители вернулись к прежним занятиям, музыканты снова заиграли. Слегка побледневший Хельмут приблизился к нам и поклонился, говоря шипящей скороговоркой:

– Добрый вечер, господин Валленштайн. Вижу, вы сегодня не один. Все как обычно? – Я кивнул и мысленно порадовался: хоть узнаю вкусы барона, а то заказал бы что-нибудь не то, оправдывайся потом, с чего вдруг поменял привычки. – Пожалуйста, проходите, господа, я сейчас.

Хельмут еще раз поклонился и крикнул бармену:

– Людвиг, один кофе без сахара и сливок!

– Мне то же самое, – сказал Шпеер и двинулся за мной к столу.

– Два кофе, Людвиг, и пошевеливайся! Господа долго ждать не будут!

Мы сели за стол. Хельмут щелкнул зажигалкой, подержал пляшущий огонек над фитилями. Свечи затеплились, запахло растопленным воском. Толстяк пожелал нам приятно провести время и засеменил навстречу вошедшим в заведение офицеру и его спутнице в короткой шубке из чернобурки.

– Как меня бесят эти щелкоперы! – Макс недовольно фыркнул, поправляя узел черного галстука. Голубоватый кристалл в форме черепа засверкал на его перстне, отражая свет горящей свечи. – Страна трудится во имя Великой победы, а они пьют и гуляют без меры и совести. – Он яростно скрипнул зубами, сжимая жилистые пальцы в кулак, и метнул в меня злобный взгляд. – Богатые выродки!

В следующее мгновение оберфюрер сидел уже как ни в чем не бывало. Его лицо снова дышало спокойствием, а в холодных глазах явственно читалось безразличие. Я хотел спросить Макса, зачем он привел меня сюда, но помешал одноглазый Людвиг. Он подошел к нашему столику с подносом в руках, поставил перед нами чашечки с кофе, прищелкнув каблуками, кивнул и удалился к себе за барную стойку.

Макс двумя пальцами взялся за причудливо изогнутую ручку, поднес чашку к губам, сделал маленький глоток.

– М-м-м! Вкусно! Хельмут, чертяга, где-то еще умудряется доставать настоящий бразильский кофе.

Я тоже пригубил напитка. Кофе и в самом деле оказался приличным на вкус. Во всяком случае, в разы лучше современной быстрорастворимой бурды.

– Проклятые русские! Из-за их невероятного упорства война слишком затянулась. – Макс сделал еще один глоток и дзинькнул донышком о блюдце, возвращая чашку на место. – Когда Наполеон уходил из России, самая низкая температура была минус двадцать пять градусов. Прошлой зимой она опускалась до пятидесяти двух, а сейчас стабильно держится на отметке в минус тридцать пять. Такое в Московии бывает раз в полтора столетия. Вы думаете, это знак свыше?

Я пожал плечами и поднес чашку ко рту. Только разговоров о политике мне сейчас не хватало. Слишком скользкая тема с моим-то знанием дальнейшей истории.

Шпеер тем временем продолжал:

– Русские надеются, морозы помогут им справиться с нашим духом, но в этом и кроется их главная ошибка. Подобные испытания закаляют и воспитывают нацию, она становится более крепкой. Мы не собираемся отступать, временные лишения и тяготы пойдут нам только на пользу. За зиму мы накопим силы, лучше подготовимся к наступлению и уже этой весной возьмем проклятый Ленинград.

А там дойдет дело и до Москвы. Вот увидите, Отто, в середине лета фюрер будет принимать парад победы, приветствуя наши доблестные войска на Красной площади.

Я кивнул, старательно изображая из себя патриота. До мая сорок пятого еще далеко, вести сейчас пораженческие речи – все равно что подписать себе смертный приговор. К тому же мне глубоко плевать на веру фрица в скорую победу. Я просто хочу понять, для чего здесь оказался, выполнить предназначение и вернуться в родное время. Но для начала неплохо бы узнать, зачем Шпеер вытащил меня из дома.

Я так его об этом и спросил, на что получил ошеломляющий ответ:

– Фюрер ждет вас у себя в Бергхофе. У него возникли вопросы касательно вашей научной деятельности, и он хочет получить на них ответы. Он поручил мне доставить вас к нему.

– Когда поедем?

Шпеер встал, скрежеща стулом о кафельный пол, чуть сдвинул рукав кителя указательным пальцем и демонстративно посмотрел на часы.