Александр Поляков – Без права выбора (страница 26)
— Условия тут ни при чем. Истина всегда останется истиной. А она против вас. Спор уже решен, Беленков, иначе вы не были бы здесь. Жаль, что это произошло не тогда, в семнадцатом. — Зявкин замолчал, чувствуя, как кровь толчками приливает к голове. — Жаль! Ваша эсеровская «революционная справедливость» дорого обошлась людям. Кто сочтет, сколько человеческих жизней вы загубили!
— Война есть война. Я солдат.
— Не солдат, а бандит. И судить вас мы будем как бандита.
Острое, изжелта-смуглое лицо Беленкова дернулось.
— Это ваше право, — он провел языком по сухим губам. — Но, поставив меня к стенке, вы многого не узнаете. Я могу дать подробные показания. Кое-какие детали вас, безусловно, заинтересуют.
— Например, ваша связь с Хаскелем.
— Да. Но не только это. Я знаю, где зарыты ценности, собранные Парамоновым. Золото и драгоценные камни. Вы можете их получить…
— В обмен на вашу жизнь?
— Да. Если вы дадите мне слово.
— Не уполномочен. И честно говоря, по доброй воле не дал бы. Вашу судьбу решит трибунал, — сказал Зявкин, вставая.
Председатель Дончека торопился на Маныч — там назревало новое восстание. Когда он вернулся в Ростов, его заместитель Калита доложил, что Беленкову, этому трехжильному и трехфамильному черту — Солодкову, Джамарову, Беленкову, каким-то невероятным образом удалось бежать из тюрьмы во время беспорядков, возникших там среди арестантов.
— Как это могло случиться? — резко спросил Зябкий. — Почему вы его не изолировали отдельно? Где теперь искать матерого бандита?
— Кто же мог знать… — Калита удрученно развел руками.
— Кто вел его дело?
— Уполномоченный Миркин. Его нет в живых — убит на углу Старопочтовой и Богатяновского во время перестрелки с бандитами… История — хуже не может, — вздохнул Калита. — Теперь попробуй докопайся до парамоновского золота. А оно — во как нужно, — он провел ребром ладони по горлу. — Пока не разыщем его да Беленкова, покоя не будет. Да и явку Хаскеля надо найти. В общем, работы у нас с тобой, Федор Михайлович… Да, а как на Маныче?
— Обошлось… — Зявкин сел за стол, устало подперев голову руками. — Золото мы найдем. А вот хороших людей, таких, как Миркин, Левшин, Оля Доброхотова, не вернуть… Трудно…
Семена Левшина и Ольгу Доброхотову похоронили на хуторе Юдине. «Огонь, пли!..» — трижды выкрикнул высоким звенящим голосом Зявкин, и над их могилами трижды прогремел винтовочный залп. Красноармейцы надели буденовки, вдоль строя прокатились слова команды. Отряд покинул хутор.
20 декабря 1921 года в Морозовской состоялось торжественное заседание партийного и комсомольского актива, посвященное четвертой годовщине ВЧК. На нем Глухов объявил решение окружкома: комсомольца Александра Полонского направить на постоянную работу в ЧК, комсомольца Левшина считать чекистом посмертно.
Часть третья
ОПЕРАЦИЯ «МЕДВЕДЬ»
МЕЖДУНАРОДНЫЙ ВОР ПОЙМАН
Зявкин говорил ровным звучным голосом, будто читал лекцию, поглядывая темными живыми глазами на неизвестного человека, доставленного к нему в кабинет:
— История знала свои потемки. Конкистадоры в погоне за золотом уничтожали бесценные древние культуры. Инквизиторы, утверждая церковные догматы, бросали в огонь лучших представителей человеческого рода. Но день человечества неуклонно прибывал. Вопреки мрачным видениям библейских пророков история бережно накапливала источники света, который вспыхнул октябрьской ночью 1917 года и озарил весь мир.
— Это общие слова, беллетристика, — усмехнулся человек. — Первая четверть двадцатого века. Кругом хаос — вши, сыпняк, грязь, кровь. В этой субстанции растворились все нравственные понятия. Где вы видите границы, отделяющие свет от тьмы, добро от зла?
— На политической карте мира. Здесь сталкиваются вполне конкретные силы. Это не беллетристика, а политика… Вы читали когда-нибудь работы Ленина?
— Нет.
— Почитайте.
— Поздно.
— Не думаю. Это поможет вам разобраться в жизни.
— Для чего?
— Для того, чтобы жить.
Неизвестный медленно покачал головою:
— Меньше всего я ожидал услышать эти слова в Чека. Поневоле задумаешься.
— Очень хорошо! Если даже — поневоле.
Доставленный в ЧК был арестован за попытку бежать из Советской России, прихватив с собою ценности, принадлежащие народу. Эксперт, седой старик в меховой, с собольим воротником шубе, которого пригласили в Дончека, познакомившись с содержимым его чемодана, изумленно ахнул:
— Бог ты мой! Перстень с алмазами времен царя Алексея!.. Петровские часы с бриллиантами — подарок английской королевы!.. Это же уникальные изделия! Ценности государственного фонда!.. Я надеюсь, — старик повернулся к Зявкину, — теперь им не угрожает опасность похищения? Учтите, что их место — Оружейная палата Кремля.
— Туда мы их и отправим.
Рассматривая золотые вещи, усыпанные драгоценными камнями, Зявкин вспомнил недавнюю историю.
Во время перестрелки с бандитами был ранен уполномоченный Николай Гебель. Пуля, пробив щеку, выкрошила ему несколько зубов.
Узнав об этом, секретарь Донкома партии сказал Зявкину:
— Жевать-то ему чем-то же надо? На работе потерял зубы. Вставьте ему золотые.
— Откуда я возьму золото? — удивленно спросил Зявкин.
— Есть же у вас на складе. Спишите по акту, сколько там нужно.
— Ничего не выйдет. Гебель не согласится. Шутка — золотые зубы! Да ему чекисты проходу не дадут. Он вообще рта раскрыть не сможет.
Поэтому первым чувством, которое вызвал у Зявкина допрос арестованного, было чувство брезгливой отчужденности. Перед ним сидел человек, выбросивший за ненадобностью из своего багажа главные духовные ценности жизни.
Ему можно было бы дать и меньше тридцати пяти и больше сорока лет. Продолговатое, как бы сдавленное с боков лицо, с чуть оттянутыми вниз щеками. Высокий узкий лоб переходил в глубокие залысины, на хрящеватом носу поблескивали золотые лапки пенсне. Сев на стул, он принял небрежно-расслабленную позу, и Зявкин подумал, что ему будет трудно нащупать ту живую ниточку, которая обычно помогает следователю установить контакт с допрашиваемым.
— Ваша фамилия?
— У меня их двенадцать. Граф Нельский, полковник Сазонов, совмещанин Глебов. И прочее, и прочее…
— Вы, очевидно, были анархистом? — неожиданно улыбнулся Зявкин. — Вас выдает пристрастие к театральным эффектам. Давайте-ка лучше будем по-деловому. Двенадцать же ярлыков вашего реквизита оставьте при себе, хотя они вряд ли вам и пригодятся. Мне нужна ваша настоящая фамилия.
— Зачем? Расстрелять меня вы можете под любой фамилией.
— Разумеется. Но не нужно предвосхищать события.
— На что я могу рассчитывать?
— Это будет зависеть от вас. От каждого вашего шага, начиная с первого.
И тот назвал себя:
— Моя настоящая фамилия — Невзоров.
Уже во время первого допроса, незаметно разглядывая председателя Дончека, Невзоров подумал, что этот невысокий, подобранный, еще совсем молодой человек наделен незаурядным умом и твердой волей. Но умных волевых людей он встречал и раньше. В Зявкине было что-то сверх этого. Невзоров спрашивал себя — что именно? Позже он понял — удивительная, не знающая сомнений убежденность. И, вспоминая свое прошлое, он приходил к мысли, что ему как раз никогда не хватало этой убежденности — прожекторно ясной и четкой полосы света, пролегающей сквозь всю жизнь человека.
— Странно у меня сложилась жизнь, — наконец признался Невзоров. — Хотите верьте, хотите нет, вы первый человек, которому захотелось рассказать всю правду.
Зявкин поднял на него глаза, приготовился слушать, устало потирая пальцами правой руки морщинку между бровями. И Невзоров торопливо стал говорить:
— Ведь мне тоже хотелось что-то такое сделать. Еще на третьем курсе института попал в группу петербургских анархистов, которые читали Кропоткина и занимались «эксами», овеянными романтикой революционного подвига. Я не заметил, что ступенька, которая подвернулась мне под ноги, ведет не вверх, а вниз. Чем больше денег приносили «эксы», тем больше мы их присваивали. Потом я очутился в группе обычных авантюристов, воров. Все это приносило деньги. Очень много денег, ставших главной ценностью в моей жизни и полностью обесценивших ее.
Мы осуществили ряд крупных операций, — продолжал Невзоров. — К этому, времени относится мое знакомство с греком Марантиди. Это был отличный партнер, умевший с математической точностью рассчитать каждый свой ход. Мы тогда еще не знали, что наше «золотое время» — впереди. Оно пришло с началом первой мировой войны. Перед нами открылись огромные возможности: мы поставляли на фронт гнилые продукты и негодное обмундирование. На это никто не обращал внимания — вокруг была одна гниль.
— Это не совсем точно, — возразил Зявкин. — Продукты и обмундирование попадали к солдатам. Они ели эти продукты и носили это обмундирование. Солдаты понимали, что за одной гнилью стоит другая, главная, — изжившая себя Россия Гришки Распутина.
— Мы об этом не думали. Реальная война для нас не существовала. Зато была прекрасная возможность крупно заработать. Октябрьскую революцию мы восприняли как досадное недоразумение, — заявил Невзоров. — Казалось, что Советская власть установилась ненадолго. На Западе срок ее существования исчисляли неделями. Но недоразумение затянулось. Мы поняли, что предстоит серьезная борьба, и стали создавать боевые отряды из числа анархистов-синдикалистов, максималистов и других поклонников Бакунина, отрицающих любую государственность, тем более социалистическую. Так были пройдены последние ступеньки. В конце концов мне осталось одно — бежать из Советской России. Меня задержал какой-то чекист, мальчишка по возрасту. Я предложил ему половину того, что было со мной, — целое состояние. Так он чуть не застрелил меня. Тогда я впервые понял, что Запад уже ничем не сможет помочь нам, — в мире произошли необратимые изменения.