Александр Полещук – «Вокруг света» и другие истории (страница 10)
В 20—30-е годы в программах различных курсов, школ и коммунистических университетов журналистики (КИЖ) преобладала политическая составляющая. В 1936 году КИЖ был учреждён и в Свердловске, но в самый канун войны едва ли не первым в стране перевоплотился в факультет журналистики Уральского университета и таким образом положил начало качественно новому этапу журналистского образования на широкой гуманитарной и общественно-политической базе. Поиск оптимальной формулы обучения будущих работников печати продолжался и после войны: их решили готовить на отделениях журналистики историко-филологических факультетов. Профиль обучения изменился: студенты должны были углублённо изучать языковедческие, филологические и исторические дисциплины. Преподавание старославянского языка делало программу несколько похожей на классические программы императорских университетов, однако никак не влияло на профессиональную подготовку выпускника.
Полноценный факультет журналистики с контингентом около 600 студентов на очном, вечернем и заочном отделениях был образован в УрГУ лишь в 1959 году, то есть в год моего поступления в университет. Таким образом, на нас, студентах-шестидесятниках, отрабатывались новые программы, учебные планы, методика и практика преподавания. А в качестве экспериментаторов выступали наши наставники, объявленные много лет спустя основоположниками уральской школы журналистского образования. «Вы должны уметь зарабатывать на хлеб, – заботливо наставлял нас один из них. – Но не просто на хлеб, а на хлеб с маслом». Быть может, этим тезисом был заложен один из краеугольных камней уральской журналистской школы, ориентированной на практическую подготовку выпускника к работе в любых СМИ – от Москвы до самых до окраин.
На факультете было всего две кафедры – теории партийно-советской печати и истории печати. Почти все преподаватели факультета имели за плечами журналистский опыт, почти все воевали, что в те годы не считалось особой заслугой, а было строкой в биографии большинства мужчин около сорока лет и старше. Они читали нам лекции по специальности, вели семинарские занятия и спецкурсы, руководили выпуском учебной газеты «Советский журналист», посвящали в тонкости профессии. Они не стремились защищать скороспелые диссертации, тем более что своего учёного совета на факультете не было, а на других факультетах тамошние профессора далеко не всегда воспринимали исследования преподавателей журфака как работы, вполне относящиеся к науке. Нельзя сказать, что это объяснялось только профессорским снобизмом. Предмет под названием «Теория и практика партийно-советской печати», непочтительно именуемый нами «Тыр-пыр», и другие специальные дисциплины ещё только формировались и часто представляли собой не столько теоретические разработки, сколько анализ и обобщение практики под углом зрения ленинских работ и партийных резолюций.
Факультету журналистики УрГУ – 30 лет. Юбилейный номер факультетской учебной газеты «Советский журналист»
Шесть любимых преподавателей представлены на нашей курсовой фотографии: Валентин Андреевич Шандра (кандидат философских наук), Александр Иванович Курасов (кандидат исторических наук), Сергей Георгиевич Александров, Борис Самуилович Коган, Владимир Александрович Чичиланов, Владимир Валентинович Кельник.
Старейшиной преподавательского корпуса факультета по праву считался Евгений Яковлевич Багреев, в прошлом редактор областной газеты «Уральский рабочий». Просматривая однажды факультетский сайт, я обратил внимание на материал к 110-летию Багреева, где он был назван «основоположником синергетического направления в исследованиях журналистской практики». В чём именно Евгений Яковлевич проявил себя как предтеча популярной ныне синергетики, в заметке не говорилось.
Уральскую журналистскую школу ныне развивают десятки кандидатов и докторов наук. Увеличилось количество кафедр, появились новые специализации, расширяются и совершенствуются учебные программы. Перечень основных направлений научно-исследовательской деятельности педагогов и студентов, опубликованный на сайте факультета, внушает почтение. Указаны такие, например, темы: «Комплексное изучение системных закономерностей периодической печати, сетевых изданий, в целом типологии журналистики», «Исследование возможностей и результативности новых информационных технологий», «Исследование проблем психологии журналистского творчества», «Разработка основ профессиональной этики журналиста», «Изучение сферы журналистики как социального института», «Корпоративные СМИ», «Этножурналистика», «Основы инфотейнмента», «Эссеистика и блогожурналистика»… Ничего не скажешь – наука!
Диалектика и догматика
Занятий по специальности, которые вели преподаватели нашего факультета, было не так много: теория и практика печати, история русской, зарубежной и советской журналистики, организация и техника выпуска газеты, фотодело, машинопись, стенография. Параллельно шли спецкурсы и спецсеминары по освещению в печати идеологической, производственной и социально-культурной тематики, по газетным жанрам, журналистскому мастерству, творческому наследию выдающихся советских публицистов. Из-за неразвитости телевидения и скромных масштабов радиовещания они ещё не изучались как отдельные СМИ; видимо, считалось, что специфика радио и ТВ не столь значительна, чтобы перед ней спасовал толковый газетчик.
Хотя программа «партийного факультета» была идеологически заострена, учебный процесс не сводился к примитивному натаскиванию будущих партийных пропагандистов. Значительную часть учебного времени занимали гуманитарные и общественные дисциплины. В программе были представлены современный русский язык и практическая стилистика, языкознание, литературоведение, устное народное творчество, история отечественной и зарубежной литературы с древнейших времён до XX века, философские дисциплины (диалектический и исторический материализм, научный коммунизм, логика, этика, эстетика, история философии), политическая экономия, история КПСС, иностранный язык. По этим предметам читали лекции и вели семинарские занятия преподаватели других факультетов.
Мы не имели возможности слушать выдающихся столичных учёных, да и доктора наук, имя которым ныне легион, были тогда наперечёт. Однако среди преподавателей, которые занимались с журналистами, было немало талантливых лекторов и великолепных знатоков своего предмета. Назову античника Матвеева, историков русской литературы Базилевского и Дергачёва, литературоведа Шпаковскую, русистов Данилову и Вовчка, философов Архангельского, Когана, Любутина, Бондарева.
Человеческая память избирательна, но то, что изучал с молодым азартом, запоминается надолго. Захватывающе интересным оказался курс диалектического и исторического материализма, прочитанный доктором философских наук Леонидом Михайловичем Архангельским. В отличие от филологических плантаций, где каждый произрастающий писатель ценен своей творческой индивидуальностью, в философских садах господствовали вечные законы и чёткие категории, и это завораживало. Бывало, в общежитской комнате затягивался за полночь отчаянный философский спор. У спорщиков, едва знакомых с азами науки, не хватало аргументов, зато было в достатке неофитского запала и желания ухватить истину, парящую в недоступной выси.
Помню, как обожгла меня мысль о грядущей самоликвидации человечества в результате накопления противоречий в его развитии. Ведь, согласно железным законам диалектики, ничего вечного нет, следовательно, земная жизнь и сам человек, возникшие благодаря случайной комбинации атомов косной материи в благоприятных условиях, обречены на гибель уже потому, что они когда-то возникли. С той же закономерностью, с какой распадается и превращается в щепотку минеральных веществ каждое живое существо, когда-нибудь исчезнет и вся биосфера (тогда, конечно, я не знал этого слова), вернётся к исходному состоянию, а потом и Земля превратится в какое-нибудь облачко космической пыли. Тем самым восторжествует гегелевский закон отрицания отрицания, но уже не будет свидетелей великого деяния Духа…
Что интересно, теперь подобные рассуждения уже не кажутся лишь игрой кипящего разума. Признаков того, что мировая цивилизация клонится к самоуничтожению, всё больше. Полвека назад погубителями жизни на планете могли считаться разве что ядерное оружие да какая-нибудь гигантская комета. Теперь же к нашим услугам набор новых возможностей: климатический коллапс, истребление природных ресурсов, отравление среды обитания, генная модификация живых существ, биологическое оружие, интеллектуальная деградация человека в результате повсеместного применения роботов. Наконец, может статься, что атланты, которыекогда-нибудь просто устанут или взбунтуются, и небо обрушится на наши головы… Версия постепенного или катастрофического исчезновения жизни на Земле уже не потрясает воображение, а рассматривается как один из вариантов будущего.
Марксизм-ленинизм по умолчанию считался единственно верным инструментом познания общих законов развития живой и неживой материи, а все прочие учения – субъективный и объективный идеализм, позитивизм, ползучий эмпиризм, агностицизм, экзистенциализм и другие – подвергались поношению. Не думаю, однако, что та роль, которая была навязана диалектическому и историческому материализму в советское время, является оправданием осмеяния и отправки в утиль самого диалектического метода – лучшего средства против догматизма.