Александр Подольский – Иллюзионист. Иногда искусство заставляет идти на преступление, а иногда преступление – это искусство… (страница 21)
– Ремизов?! Так он вам позировал? Вот это да… – пробормотал Полежаев.
– Да, да! И главное – кто мог это сделать? Грабить у него было особо нечего, врагов он не имел вовсе…
– Вы уверены, что он не имел врагов? – вскинул брови Полежаев.
– Уверяю вас – ангельского характера был человек.
– Так хоть кто-то остался живым из тех, кто вам позировал?
– Остались двое: мадемуазель Полина Осинкина и студент Никишин.
Полежаев перевел взгляд на посетителя и осведомился:
– А каков сюжет картины?
– Да просто люди пьют чай и беседуют…
Полежаев нахмурился… И – вспомнил.
Он видел эту картину! На вернисаже, куда его вытащила в начале марта его супруга Александрина Арнольдовна.
Картина была великолепна – яркие, сочные краски радовали глаз. Свет играл и на лицах людей, и на боках пузатого медного самовара, и на чайной посуде, переливаясь тысячей бликов. Снедь на блюдах, белоснежная скатерть, оживленная беседа…
Чем дольше он смотрел на картину с безобидным, даже веселым сюжетом, тем сильнее ему в душу закрадывалось гнетущее, тоскливое чувство. Что-то здесь было не так – но что? Тени, отброшенные фигурами людей, были как-то непомерно длинны, они ложились не только на стены, но и на потолок, словно нависая зловеще над людьми и суля неведомые горести.
И не он один ощутил это; обернувшись к жене, он заметил, что она смотрела на картину с выражением, какое бывает у ребенка, испугавшегося темноты.
Да, эту картину он запомнил!
– Я был на вернисаже, – заговорил Полежаев, – и, кажется, видел эту картину. Там еще круглый самовар, и вышитая скатерть, и зеленый абажур…
– Да, да! Верно!
– А какой у вас интерес во всем этом деле? Или вы за свою жизнь тоже опасаетесь?
– Опасаюсь?! Помилуйте, – возразил художник нервно. – За себя я боюсь, да, но не оттого, что меня убьют, а в том смысле, что мне придется умереть, и очень скоро, голодной смертью и притом безо всякой мистики! Я ведь зарабатывал до сих пор написанием портретов; я не слишком известен, заказчиков было немного; я едва сводил концы с концами… И вдруг – такой шанс! Выставить картину на вернисаже, рядом с полотнами знаменитостей! Я ждал, что она привлечет внимание публики, сделает известным мое имя! Я трепетал, я надеялся! Но теперь я понимаю, что совершил роковую ошибку. После череды этих смертей люди просто боятся заказывать мне портреты…
– И чего же вы от меня хотите?
– Сам не знаю, по правде говоря, – поник головой художник, имея вид самый жалкий и растерянный.
Затем он встрепенулся и посмотрел на Полежаева с тайным упованием.
– Вы верите в мистику? – спросил он неожиданно.
– Верю, – отвечал Полежаев вполне искренне.
– Вы не шутите? Вы полицейский следователь…
– Полицейские следователи на своём веку видят столько всего, что верят в мистику.
– Жаль… тогда я напрасно пришел, – с убитым видом художник встал, словно прощаясь с надеждой на помощь.
– Сядьте, – сухо велел Полежаев, – ответьте мне все же: на какую помощь от меня вы рассчитывали?
Художник беспомощно пожал плечами.
– Я надеялся, вам удастся доказать, что никакой мистики тут нет. Что это просто совпадение.
– Не слишком ли много совпадений? – хмыкнул Полежаев. – Скажите, а каковы были отношения между погибшими? Может, имелась тайная неприязнь, ревность?
– Я провожу жизнь в своей мастерской. Откуда ж мне знать, какие тайные связи могли быть между людьми, с которыми я иногда пил чай в гостях…
– Я попытаюсь вам помочь, хотя не могу ничего обещать наверняка, – вздохнул Полежаев.
И когда за опечаленным художником закрылась дверь, сыщик призадумался.
Убийство Ремизова казалось делом безнадежным. А теперь все запуталось еще сильнее. Помимо Ремизова, лишились жизни еще несколько человек, и их смерти как-то связаны между собой. А если это как раз та ниточка, которая выведет следствие из тупика? Думай, дружище, думай…
Первым погиб писатель Маршанов – бросился в лестничный пролет. Что же стало причиной его самоубийства?
– Дмитрий Сергеевич, – позвал Полежаев своего верного помощника Кошечкина, – у меня для вас будет задание. Найдите дело Маршанова.
А сам он займется гибелью курсистки Бауткиной.
– Ох, и намаялась я с этой девицей, – поджала губы квартирная хозяйка.
– А что же она такого натворила? – осведомился Полежаев.
– Ну, грех жить-то с мужчиной невенчанной, и хоть бы тихо жили. А то все время у них с этим Маршановым то гулянки, то пьянки…
– Каким Маршановым? – вскинулся Полежаев. – Викентием Сергеичем?
– Вот именно, с Сергеичем, – кивнула хозяйка.
– Так они вместе жили?
– Нет, просто он ходил сюда часто. И Соню он здесь устроил; он же за квартиру платил.
– А родители у нее где живут?
– Родителей у нее не было, а жила она у какой-то тетки на воспитании. Она вообще беспомощная какая-то была. Все за Викентия своего цеплялась. Он для нее был как свет в окошке…
– Любовь, – усмехнулся Полежаев.
– Да что любовь, – усмехнулась в ответ хозяйка. – Мало ли женщин, у которых любовь, а все ж они свое разумение имеют. А этой Соне – как он скажет, так и будет. А он вот и сказал свое последнее слово – в пролет-то кинулся… И куда ей после этого? Вестимо – туда же… Тем более – на что ей жить-то? Денег он ей не оставил, а у меня тут не богадельня. Я ей условие поставила – или ищи деньги, или съезжай с квартиры, не век же ее забесплатно тут держать. Ей и кушать не на что, и жить негде, а еще привыкла она к этому белому порошочку, без него ей совсем худо было…
«И она истопила печку», – невесело подвел итог Полежаев.
Итак, связь между двумя смертями уже установлена. Маршанов и Бауткина жили вместе, и его смерть – смерть этакого «бога для наивной девочки» – стала для нее ударом, слишком страшным, чтобы выдержать.
– Простите, мадам. Вы говорите, кинулся в лестничный пролет? Но у вас тут только один этаж.
– Так он разве здесь кинулся? – отвечала дама. – То ли у себя, то ли где еще…
– То есть, где именно, вам неизвестно?
Хозяйке это было неизвестно. Однако когда Полежаев уже встал и произнес: «Честь имею», – хозяйка, словно вспомнив что-то, воскликнула:
– Постойте! Не заберете ли вы с собой портфель его? Там бумаги какие-то. Не по-божески мне казалось его выкидывать, но и хранить неприятно…
Полежаев кивнул и щелкнул замочком саквояжа.
Следующий в его списке – Бережков. Конечно, если человек умер от болезни сердца, и это подтвердила экспертиза, то что еще неожиданного можно выяснить? Но – служба есть служба. Он взял извозчика и назвал адрес.
Спрыгнув с пролетки, Полежаев подошел к двери парадного, отворил ее, вошел – и нос к носу столкнулся со своим верным другом и помощником, дознавателем Кошечкиным.
– Какими судьбами? – удивился Полежаев.
– Так расследую самоубийство Маршанова, по вашему приказанию, Аристарх Модестович, – произнес Кошечкин растерянно.
– Здесь? Разве он здесь жил?
– Нет, жил он по другому адресу, но в пролет кинулся именно в этом парадном.
– Вот как?! Однако!..
– Да, вот именно! Причем совершенно непонятно, что он здесь искал и чем это парадное показалось ему лучше других.